Однако стоило перекинуться парой словечек со старухой на углу или с мальчишкой из кварталов, только что оставленных последышами, как становилось ясно: происходит что-то иное. Морд наводил ужас, но это таинственное нечто напоминало скорее тень. Оно становилось тем, что пожирало. Говорили, что оно может превратиться в вашего соседа или даже друга. Кого только не винили в этих исчезновениях! Одни утверждали, что это новая тактика последышей. Чтобы посеять еще больше страха, они, мол, не бросают убитых в луже крови, а закапывают. Или так делают не все, а только один, самый умный, спятивший с этого ума и начавший действовать не как медведь, а как серийный маньяк.
Другие болтали, что это Морокунья, раненная и окончательно рехнувшаяся после нападения Морда на ее твердыню, бродит по городу, душит ротозеев и прячет (или ест) их тела. А то еще, чего доброго, использует трупы для создания биотехов. Самым же отвратительным был слух о том, что за исчезновениями стоит Компания. Якобы после разрушения верхних этажей таинственные начальники из подземелья начали похищать по ночам людей и промывать им мозги, превращая в зомбированных, чокнутых биотехов.
Я одна знала правду.
Я ничего не говорила Вику о своих вылазках, даже не предупреждала, что ухожу, представляя, как Вик в Балконных Утесах будет выкликать имя призрака, а никакого призрака не появится. При этом я питала робкую надежду, ведь каждый раз, когда я думала, что наши с Виком отношения не выдержат очередного предательства, мы расстанемся и никогда больше не сойдемся, оказывалось, что границы нашего взаимного доверия весьма эластичны и у нас гораздо больше поводов не доверять друг другу, чем у кого-либо еще.
Однако за всеми этими отговорками скрывалось всего лишь желание увидеть Борна, как бы ни опасно это было. А может быть – как раз поэтому. Привидение хотело увидеть Борна и найти способ все исправить. Привидение было сконфужено, понимая, что, если об этом узнает Вик, будет скандал, поэтому Вик не узнает никогда. Привидение полагало, что оно усердно поработало на благо Балконных Утесов и теперь имеет право рисковать, потому что рискует только собой. На собственную безопасность ему, привидению, было просто плевать. В глубине души оно считало, что если Борна в Балконных Утесах нет, то Вик не вправе указывать ему, привидению, куда оно может ходить, а куда – нет.
Тем не менее, чтобы все это сработало и обрело хоть какой-то смысл, привидению нужно было восстановить в памяти старые добрые времена, отправиться в прошлое с помощью дневника Борна, а в этом прошлом Борн провел снаружи куда больше времени, чем внутри. Борн был потерянным ребенком, о котором следовало позаботиться. И вот я вышла на поиски в одну из замогильных ночей – в период «ноктурналий», как это называл Борн, – проскользнув неприметной тенью по разрушенным улицам нашего проклятого города.
Привидение, пользуясь обретенными навыками выживания, провело тщательную разведку. Только сумасшедшее привидение стало бы бегать взад-вперед, выкрикивая имя Борна. Или пошло бы к последышам спрашивать, не видали ли они Борна, потому что в глубине души привидение совсем не хотело умирать. Возможно, потому, что оно уже подошло к самому краю, и все краски внезапно вновь заиграли перед его внутренним взором.
Хотите доказательств его осмотрительности? Как-то, в самом сердце того, что некогда было деловым кварталом, привидение завернуло за угол и увидело там двух последышей, терзающих человеческое тело. Тогда привидение развернулось и сделало крюк в несколько кварталов. Столкнувшись на перекрестке с компанией скелетоподобных людей, сосущих самогон из заплесневевших бутылок, оно снова подправило свой курс. Глаза пьянчуг блуждали уже где-то в ином мире, и ничто в их лицах не наводило на мысли о доброте и разумности. Привидение подумало, что эти люди сами очень скоро станут призраками, вот тогда оно с ними и поговорит.
Весь свой гнев и все свое горе привидение переплавило в энергию осознанного, бескровного, методичного поиска. Первым делом оно обыскало периметр Балконных Утесов, а затем, начиная с юга, взялось обшаривать те места, где он, вероятно, мог быть. В душе привидения бушевал гнев, но почему оно гневалось? Из-за неспособности защитить Борна от мира, а мир – от Борна? Или из-за разочарования от того, что оно все еще стремилось его увидеть?