– Борн, ты не видел сегодня ночью ничего нового?
Поверхность вокруг меня забурлила, вспенилась, покрылась рябью и приняла, из солидарности со мной, человеческое обличье, вновь став тем гигантом, которым он представлялся недавно.
– Это очередной урок, Рахиль? Ты заставила меня уйти. Вы с Виком заставили. Ты не имеешь права говорить мне теперь, что я должен делать. Или превращать меня в… фейерверк.
– Ты видел, как живут эти люди? Не увеличивай их страдания.
– Я никогда не ходил в их лагерь. Я бы защитил их. Я бы попытался.
– Все они – тоже Рахиль, – сказала я. – Та девочка. Другие мусорщики.
– Я бы не причинил ей вреда. Я ведь ее не тронул.
– Но ты с ними шастал, и не в первый раз. Скажи, чем бы это закончилось? – спросила я, про себя подумав, не поставила ли я сама девочку в опасность, желая ей помочь. Ловушки, ловушки…
– Я пытался вписаться, – обиженно ответил Борн. – Хотел честно попытать успеха. Доказать тебе, что могу.
«Честно попытать успеха». Борн был куклой, скроенной из лоскутов, однако его синтаксические конструкции – это что-то с чем-то. И я сама лишила его чего-то важного, не предложив ничего взамен. Теперь он старался заполнить пустоту.
– Кем он был? Тот, чье тело ты сейчас носишь?
– Мусорщиком. Как и ты.
– И что ты с ним сделал?
– Ничего. Ничего такого. Когда я на него наткнулся, он уже умирал. У него не было ни семьи, ни друзей.
– Ты его убил?
– Все умирают, Рахиль. И он умирал. Ты почему-то выглядишь расстроенной. Тебе не нравится, что я вернулся к его облику?
– И каким же образом он «умирал»?
– Я бы сказал, он почти умер.
– Ты продолжаешь убивать.
– Почти умер, – повторил Борн.
Я стояла молча и неподвижно. Привидение возвращалось, потому что живому человеку с бьющимся сердцем не под силу было найти выход. Мне все еще небезразлична была судьба Борна, но по спине пробежал холодок. Интересно, не обрастет ли вскоре жизнь Борна городскими легендами, как обросла жизнь Морда? И насколько схожи будут их легенды?
Борн был слишком умен, чтобы не прочитать мои мысли по лицу, и слишком непосредствен, чтобы промолчать.
– Рахиль, у меня идея. Только не говори сразу «нет». Сперва выслушай.
– Борн…
– Я стараюсь убивать только плохих людей или тех, которые уже умирают. Я учусь держать все под контролем. Я собираюсь взять все под контроль. И если я это смогу, то, может быть, смогу вернуться в Балконные Утесы? Может быть, тогда вы с Виком мне позволите? Я буду помогать тебе приводить их в порядок, ставить ловушки и даже, наверное, помогу Вику с биотехами. Вернусь к вам, и мы вместе попробуем. Обещаю, Рахиль, я буду хорошим.
Наступила моя очередь игнорировать его слова.
– Ты не можешь больше пользоваться этой личиной, Борн. Тебя раскрыли. О тебе пошли слухи. Ты уже не вписался. Люди начали кое-что подозревать.
– Я понял, Рахиль, – ответил Борн, и неприветливая физиономия его маски мутировала во что-то более довольное, как если бы я с чем-то согласилась. Возможно, Борна удовлетворил сам факт того, что я его искала.
И он предстал передо мной в своей старой походной модификации, только теперь был куда крупнее, чем прежде. Все, чего мне в ту минуту хотелось, – это вернуться домой и никогда оттуда не выходить, но я точно знала, что вернувшись, сразу начну мечтать о том, как пойду в город и опять найду Борна.
– Ты пока не можешь вернуться назад, – проговорила я. И добавила как можно тверже: – Никогда не сможешь. Ты никогда не вернешься.
Но почему я сама не могла уйти? Что меня удерживало? Почему была не в состоянии подавить эту последнюю искру любви к нему? Из человеческого сострадания? Жалости?
Борн молчал. Он весь как-то осел, и заметно стало, что пепел с неба падал на нас обоих. Я стряхнула эту серость, и на моей рубашке осталось грязное пятно.
– Рахиль, я… когда-нибудь умру?
– Да. Все умирают.
Он и сам знал ответ. Вопрос – ответ. Мы это сделали.
– А что тогда будет с теми, кто внутри меня? С людьми? С животными?
– Они давно умерли, – сказала я, хотя, сколько я ему этого ни твердила, Борн никогда не понимал.
– Нет, они не мертвы, Рахиль. Я убил их, но они не мертвы. Ты ошибаешься. Думаю, они вообще никогда не умрут.
– В том смысле, который был важен для них самих, Борн, они мертвы.
Я не была уверена, что мы с Борном употребляем слова «мертвый» или «убить» в одном и том же смысле. Для него, на каком-то недоступном для моего понимания уровне, не существовало ни смерти, ни умирания. Возможно, мы находились по разные стороны бездонной пропасти непонимания. Действительно, что такое человек без смерти?