Темная, холодная поверхность лапы Морда, несущая покой, была все ближе. Однако еще ближе послышался голос, прокричавший мне в здоровое ухо:
– Рахиль! Рахиль! Рахиль!
Имя прозвучало нелепо, напомнив воронье карканье. Вместе с его звуками пришло ощущение того, что меня куда-то тянут, тащат, и я быстро-быстро волочусь по ухабистой земле, в то время как лапа продолжает опускаться прямо на меня.
Темнота наступала, но мое лицо вдруг оказалось на свету, и я увидела небо. Темнота приближалась, моя грудь уже находилась на свету, а ноги оставались в тени. Это удивляло словно дождь, идущий только на одной стороне улицы.
Меня в последний раз с силой дернули за руки, я кувыркнулась в воздухе, под действием чудовищного удара и тогда Рахиль снова пришла в себя и покатилась под гору, она катилась, катилась, а к ее спине прилепилось какое-то странное создание, продолжавшее выкрикивать имя привидения:
– Рахиль! Рахиль!
Мир потемнел, но если бы я умерла, ведь тогда ко мне вернулся бы слух, и голос звучал бы не только в моей голове. Громыханье, рев, визги и потустороннее «Мрррк! Мрррк!» неслись вслед утаскиваемому мешку плоти.
Где-то рядом текла меховая река, темная, сухая река, полная камней и химикатов, река выбросила меня на берег, и я ждала, чтобы хоть кто-нибудь меня нашел.
Как мы обрели временное убежище
Однажды в качестве сказки перед сном, хотя Борн никогда, по сути, не спал, я рассказала ему об острове, на который родители увезли меня, когда мне исполнилось лет шесть или семь. Там я провела с таким трудом доставшиеся нам два года без потрясений, войн и лагерей беженцев. На том острове мне начало уже казаться, что я смогу прожить там свою жизнь. Остров дарил ложное чувство постоянства, совсем как Балконные Утесы, и даже больше.
Мы поселились в квартире, расположенной на берегу бухты в столичном городе, но особенно живо мне запомнился не наш дом или другие городские здания, а ботанический сад с искусственным прудом, в центре которого возвышался мертвый фонтан. Поверхность воды покрывали маслянисто-желтые цветы водяных лилий, зеленые тарелки из листьев с приподнятыми краями повторяли очертания круглого гранитного парапета пруда. Ограда была как раз такой высоты, что я, встав на цыпочки, могла перегнуться и опустить в воду руку. Тогда приплывали мальки и осторожно покусывали мне кончики пальцев. В илистой воде жили также карпы, толстые золотые рыбки и коричневые, таинственные угри с жабрами, похожими на кружевное жабо. Пухлые безобразные лягушки сидели в чашечках лилий, черепашки размером с мой большой палец грелись на солнце в этом крошечном мирке. Улитки с серыми прозрачными раковинами, под которыми темнели спирали их телец, любили лепиться к граниту, и нужно было склоняться осторожно, чтобы не раздавить их неловким, таким неуклюжим человеческим телом.
Там все было настоящим. На острове были запрещены биотехнологии, а тамошнее правительство приравнивало искусственных существ к средствам шпионажа. Уродливые или попросту редкие животные могли вызвать панику у населения, и в газетах то и дело появлялись статьи о том, как фермеры, заметив подозрительного биотеха, зарубили его мачете.
Мать частенько говорила за обедом, что биотехи уже распространены в мире гораздо шире, чем кажется людям, на что отец только закатывал глаза. Она говорила, что они мимикрируют, пытаясь вписаться в окружающую среду и избежать излишнего внимания.
После школы мы с друзьями под присмотром чьей-либо матери или моего отца шли гулять в тот сад. Забирались на переплетенные ветви росших у пруда деревьев, со свисающими над самой водой гроздями ярко-алых цветов, от которых я чихала. Ветер с моря, плескавшегося всего через дорогу, приносил запах соли и свежесть, охлаждавшую наши вспотевшие тела. Потом по дороге мы шли домой, в сторону бухты. По пути, когда у меня были монетки, полученные за выполнение домашних дел, мы забегали в лавчонку на углу и покупали соленые сливы и рисовые карамельки. Старушка за прилавком никогда не улыбалась, зато дарила мне маленькие разноцветные зонтики, которые вставляют в стаканы с коктейлями.
Если еще не было темно, то после ужина мы с родителями отправлялись на пляж, где собирали ракушки или, сняв обувь, бродили по мелководью. Мне нравилось наблюдать за песочного цвета рыбками, с сердитыми физиономиями бултыхавшимися в волнах прибоя. Затем наступало время возвращаться домой и делать уроки, а перед сном отец читал мне детские книжки, а иногда книги для взрослых или стихи, рядом с которыми были напечатаны картинки. Новых книг на острове не издавали, а электричество то появлялось, то исчезало. Но я ничего не замечала, даже не думала об этом. Я собиралась прожить там всю жизнь. Каждый последующий день будет повторять предыдущий, и каждая ночь – вчерашнюю, и океанский бриз будет вздымать волны, тихонько шуршать листвой пальм, а иногда будет слышаться легкий топоток мышей или крыс, очаровавших меня, но заставлявших моего отца яростно сооружать мышеловки.