Все произошло очень-очень быстро. Вик нервно вскочил позади меня.
Борн втянулся в себя с фантастической скоростью. На сером облачном небе как раз показалась полоска рассвета. В долю секунды Борн сделался толстым, бесформенным и темным, став похожим на широкий, крепкий пень. Это пень стал его телом, глиной, из которой Борн вырастил-вылепил массивную золотисто-бурую голову, покрытую шерстью: медвежью голову с добрыми глазами и почти улыбкой на зубастой морде с вывалившимся розовым языком. Откуда-то я знала, что это мой Борн смотрит на меня в последний раз.
Затем его глаза пожелтели, рыло вытянулось, заострилось, голова увеличилась в размерах, так что мы с Виком вынуждены были забиться поглубже в тень колонны. На массивном, мощном, неохватном теле красовалась широкая, великолепная голова, на его лице в утреннем свете долго еще оставалось выражение не грусти, ненависти и ужаса, но блаженная уверенность и ангельское звероподобие, и клыки его были белы и чисты.
Тело росло, тянулось к самому небу, медвежья голова Борна возвышалась надо мной, а под нею находилось мускулистое тело, которое поддерживали сильные задние ноги, чьи ступни были шире, чем колонна, где мы прятались, вжимаясь в камень. Сходство было поразительно точным, но основывалось оно все же не на самом Морде, а на поглощенных последышах, а потому – оказалось более бесчеловечным и диким, а само тело – компактнее и более гибкое.
Этот новый Морд, новый Борн посмотрел на нас с огромной высоты, рыкнул и заковылял на север. Мы выскочили из нашего укрытия, чтобы посмотреть ему вслед.
Сначала этот Борн-Морд двигался, как ящерица, затем – как мокрица, потом пошатнулся, будто пьяный, взметнув клубы пыли. Борн только приспосабливался быть медведем. Наконец он осознал себя, исправился и стал двигаться, как медведь, размашисто шагая на всех четырех лапах.
– Морд! Морд! – заревел он, вызывая своего противника.
Не откладывая ни на минуту. Оставив нас позади. Уходя на никому не принадлежавшие земли.
Борн пошел своим путем, а мы – своим. Говорить было не о чем, оставалось только собрать наши нехитрые пожитки и топать на юг. Мне пришлось отвернуться от горизонта, в то время как там, под огромным весом Борна, взрывались биотехи-ловушки, отмечая его путь бегемотами, левиафанами и прочими фантомами жизни, бессильно клацавшими челюстями в пустом воздухе, они принимались кружить в поисках плоти, а затем падали обратно, колотясь в агонии своей квазисмерти.
Но даже когда Борн ушел, я продолжала чувствовать, что так или иначе он здесь, рядом со мной, просто замаскировался в плащ-невидимку, такой же тонкий, как молекулы воздуха, которым я дышала.
В утреннем свете стало понятно, что борозды в земле у колонны проделала та самая, неудачно запущенная Морокуньей ракета.
На самой границе пустоши мы увидели одинокую утку с перебитым крылом, пившую из грязной лужи. Утка делала глоток, тревожно поднимала головку, снова делала глоток и опять молча замирала. Ждала. Просто чудо, что ее никто не убил, что она ускользнула от всех незамеченной.
И мы пошли дальше, к зданию Компании.
Во что мы вляпались у отстойников
Мертвый плавник, трепещущая жаберная щель, шлеп-плюх тех, кто таскается на двух ногах, хотя им бы полагалось иметь четыре. Маленькие, скрюченные козявки, пойманные в капканы луж, непрерывно вылупляющиеся и умирающие, вылупляющиеся и умирающие, один и тот же организм, раз за разом сотворяющий себя снова и снова. Яд в запечатанном ковчеге. Обрывки генетического материала, перемешанные, вечные, никогда не заканчивающиеся. И никогда на самом деле не жившие.
Посередине сравнительно крупного водоема – скопление крови на поверхности, как зрачок слепого глаза, без начала и смысла, просто откуда-то снизу толчками била, отравляя воду, кровь. Выпьешь – и конец тебе. Не исключено, что это была одна из дьявольских ловушек Компании. Или нечто такое, с чем они не справились. Или вообще не их рук дело. Никто не смог перекрыть протечку, и кровь продолжала себе литься, давно перестав их заботить. Кому могло быть нужно подобное уродство?
Это была сущность отстойников между зданием Компании и пустошью, так называемыми «солончаками», в которых не было ничего естественного, – искрошившаяся пластмасса вперемешку со стеклом и металлом.
Отходы, которые они не смогли или не захотели сжечь. Мерзость покрывала дно водоемов, лепилась к стенам здания, точно икра какой-то искусственно выведенной рыбы, тяжелыми комьями приставала к подошвам наших ботинок. Она придавала отстойникам их особенную окраску, и они невообразимо переливались всеми цветами радуги, а при определенном освещении казались то темно-зелеными, то бледно-голубыми или розовыми. Их отсветы мерцали на обрывках тумана, стелившегося над самой землей не выше колен.