«Отцовская жилка» моя ликует. Теперь мы сумеем как следует побороться. Долой всю эту неметчину, всю эту итальянскую патоку! Действовать! Вот милейший Бородин одарил, обрадовал. Ну хорошо, симфония родилась. Надо теперь крестному папаше ее к делу пристраивать. Отлично! Тут, кстати, и случай вышел. Сначала для пробы решил включить «детище» в грандиозное прослушивание. И что же? Безобразие! Дирекция собрала всех своих доморощенных гениев. И все эти «композиторы» осмеливаются сочинять для оркестра. Дирижирую со скрежетом зубовным. Оркестранты ругаются немилосердно. Хорошенькая компания для нашего «химика»! Чушь! Терпение. Другим способом нам оркестра не получить.
Ах, досада, досада! На пробе не хватило времени, чтобы добиться сносного звучания. Ужасно! А Бородин доволен: «Спасибо и на этом. Могли бы ведь и вовсе не играть. Тогда ничего бы не услышал»… Прелесть! Святая душа!
Я категорически настаиваю на публичном исполнении симфонии. Дирекция в ужасе.
Между тем композитора Бородина требовала к ответу наука. 28 декабря 1867 года в Петербурге открывается Первый съезд русских естествоиспытателей и врачей. Как член химической секции Бородин принимает самое активное участие в работе съезда. Вместе со своими коллегами он ставит вопрос об учреждении Русского химического общества. И ровно через год такое общество будет создано. В декабре 1868 года в аудитории Петербургского университета произойдет первое заседание Химического общества, президентом которого выбран академик Николай Николаевич Зинин. К его великой радости любимый ученик, профессор Бородин, регулярно делает интереснейшие сообщения о своих исследованиях.
Как товарищ более всех мне по сердцу Бородин, хотя он и старше меня на десять лет. Ни с кем не говорится так задушевно. Ни с кем другим и дела музыкальные не обсудишь так свободно. Я в восхищении от его симфонии. То есть я уж давно в восхищении. Даже когда он только еще наигрывал мне наброски. Теперь, целое, и вовсе прекрасно.
В высшей степени замечательный он человек. Что за редкостное, обаятельное сочетание: дар божий и в науках, и в искусстве, горячее сердце и ум аналитический, серьезность и самая легкая шутливость. А это бесподобное умение делать все одновременно да еще держать в голове сто дел? Ведь это прелесть что такое, когда он в своей лаборатории. Колдует над трубками и колбами, а я ему под руку:
— Вы, Александр Порфирьевич, ничего путного не делаете, все перегоняете из пустого в порожнее.
Тут он вскакивает, тащит меня за полу сюртука к роялю (благо квартира здесь же). Прыгает через коридор и какими-то дикими интервалами припевает:
— Та-ти… ти-та… да-да… Да, Корсинька, из пустого в порожнее, занятие пустопорожнее!
Садимся за рояль, играем, спорим. Только войдем во вкус — вскакивает, опять оглашает коридор дикими интервалами, бежит смотреть, как бы его химическое варево ке перегорело и не перекипятилось.
Однажды в обычной нашей шутливой манере восхищался его ученостью. И вдруг Александр Порфирь-евич серьезно так, даже с некоторой печалью говорит:
— Нет, Корея, ученость тут ни при чем. Ум истинный состоит в том, чтобы отдавать себе отчет в правильном соотношении вещей.
Замечу, что сам он один из тех удивительных людей, которые способны видеть любой предмет со всех сторон и тем не менее увлекаться самым горячим образом.
Собираемся все так же часто у Балакирева. Опять-таки разбираем по косточкам все сочиненное. Могучий Стасов гремит, излагает очень цветисто и вдохновенно сюжеты для наших будущих опер. Он же устраивает литературные прения. Бывают сшибки! Никто по углам не отсиживается, молчком не отделывается. Разный народ приходит. Ближе других к нашему кружку стал весьма оригинальный человек, некто Лодыженский, недурной композитор-любитель.
Братья Лодыженские на все лето пригласили Бородиных к себе в имение. В июле зазвали и меня. Так я провел около недели вместе с ними в Тверской губернии. Глядели на хороводы, катались верхом, слушали песни. И во мне мгновенно возбудился прилив какой-то любви к народной жизни, к ее истории. Много говорили о том с Александром Порфирьевичем. Много обменивались музыкальными мыслями за роялем.
Славно встретил меня Питер. Со слезами радости, то бишь проливным дождем. Куда деваться с вокзала? Домой, на Выборгскую? В пустые хоромы ехать? Положительно противно. Поеду к «тетушке». Там детство, уют, покой, дом.
Полжизни прошло, господин профессор, кругом страсти и бури, а здесь все то же. И ширмы полинялые те же, и мебель кряхтит от старости, и те же тряпочки, веревочки, лоскуточки по углам. И те же мои детские книжки на полках… Вот уж и совсем зачитанная: «Ручная энциклопедия знаменитого Вениамина Франклина». Мудрый мой советчик был. Многое, над чем в детстве посмеешься, обернется истиной. Открыть, что ли, наугад? Ну где еще такое вычитаешь: «Дети и дураки воображают, что 20 рублей и 20 лет бесконечны… а когда высохнет колодец, тогда узнаешь цену воды». Да, мой семейственный археологический музей. Как, однако, благотворно действует все это на мою взбаламученную душу!
Переночевал да улетел. А что хорошего одному мыкаться? Поеду-ка и я, пожалуй, на Выборгскую. Пригляжу, а то и заночую. Охо-хо, дети, дети! Вот уж точно — вместе скучно, порознь тошно. Да знаю я, что и ему, и Кате теперь ох как тошно!.. И кто бы мог подумать, что от доброты его неизреченной беда выйдет? Вот ведь как у них скверно лето кончилось. Катя опять в Москве осталась, совсем разболелась. Нервничает, по ночам не спит, чай пьет да курит. Такие фокусы, да с ее-то астмами! Саша там около нее хлопотал, тоже не спал, представлялся веселым. А у него на сердце скверно. Взбаламутила его Анка своими несчастьями. Летом-то она у братьев своих в том имении жила. Ну и проняло моего мальчика драгоценного. Молоденькая такая, а муж грубиян бесчувственный, так и норовит расстроить. Младенца-первенца потеряла, только-только опамятовалась. А сама и умница, и красавица, и трем языкам обучена, и обращения тонкого. Понимаю я ее, бедняжку, как она к солнышку-то моему потянулась. Встретить такое сокровище да не полюбить его? А только куда теперь все это повернется?
Балакирев сидит дома и носа не кажет. Подумать только, наш орел как будто охладел к интересам кружка.
А мы, охальники, совсем от рук отбились, одни, без него в дом к Их Благородию Даргомыжскому Александру Сергеевичу хаживаем. Там событие так событие! Дар-гунчик свершил великое дело: окончил «Каменного гостя», так и не изменив ни слова пушкинского! Эдакой оперы еще свет не видывал. Чистая «музыкальная речь», одни разговоры и никаких арий. Зависть берет. Ну я же добьюсь толку! Буду сам себя в клетке держать, пока не приручусь. Чтобы музыка передавала речь человеческую во всех изгибах. «Клетка» моя — гоголевская «Женитьба». Разговор в музыке, разговор без зазрения совести. Все чувства человеческие переданы будут у меня в музыке простым говором. Вот тогда и дело в шляпе!
Нынче замечательное у нас было представленьице, насмеялись до упаду. Спасибо Даргомыжскому и его музыкальным крестницам. Что бы мы делали без этих милых девиц? Наденька на фортепьянах за целый оркестр играет. Сашенька споет за кого хочешь. Аи, спасибо Даргунчику за сестричек Пургольд! Да и сам Александр-то Сергеевич эк хватил! — Кочкарева представлял. Великий ведь музыкант, а от смеха то и дело сбивался. Лестно это каналье-автору! Сам я отвел душу, припечатал Подколесина во всем блеске. Эх, Мусорянин-Светик-Савишна, стоит жить ради таких-то минут. Тогда только позабываешь, что ты «червяк», чиновник в лесном департаменте. И ежели тебя завтра отчислят из штата, пойдешь помирать под забором. Враки! Кто у меня отнимет искусство? То-то… Сердит на Балакирева и Кюи. Увидели в «Женитьбе» один лишь курьез. Зато «бурь морских, адмирал» да и «алхимик» — довольны. «Химический господин» говорил много хорошего про новизну и оригинальный юмор. А я Порфирьича люблю и, следовательно, особенно ему верю.