Да вот хотя бы эти трое политбойцов, направленных политотделом в их полк, что они за люди? Молчаливые, неразговорчивые? Или просто стесняются его? А ведь они должны быть душой подразделения, живым примером для бойцов. Все трое - коммунисты. Надо бы заговорить. Но с чего начать? Не с погоды же. И Леонид Викторович сказал:
- Ну что ж, товарищи, давайте будем знакомиться. Моя фамилия Брусничкин, имя Леонид, а отца Виктором звали. А вас?
Леонид Викторович обратился к солдату, несомненно, самому пожилому из политбойцов, на вид степенному, крепкому, одетому в новую телогрейку и новые серые валенки. Короткую шею его укутывал серый пуховый шарф. Автомат он держал у груди, Ласково, как ребенка.
- Попов Николай Григорьевич, - ответил боец просто.
Брусничкин обратил внимание на несоответствие выражения лица и глаз Попова. Карие глаза его были суровыми, а лицо, смуглое, с мясистым утиным носом, - по-детски добродушным. Брусничкину показалось, что это закаленный в боях воин. Но потом выяснилось, что политбоец Попов на фронте всего-то третий день, работал он на московском заводе "Серп и молот". На фронт просился много раз, еще когда формировалось ополчение, но его не отпускали: нужный был на заводе человек. И он в течение шести месяцев готовил себе замену. И подготовил. Когда жена его, Степанида Никифоровна, заняла место мужа и делом доказала, что она будет справляться не хуже своего Григорьича, директор и секретарь парткома согласились отпустить Попова на фронт.
Попов говорил о себе неторопливо, но кратко, нехотя выдавливал скупые слова, даже не сказал: что на заводе был членом парткома. И Брусничкин подумал: рабочий-то он, видно, хороший, но как в бою поведет себя? Сам не обстрелян, а другим должен пример подавать. И сорвалось у него совсем помимо воли:
- Значит, пороху не пришлось понюхать. - И, чтоб немного смягчить эти слова и не обидеть политбойца, прибавил: - Это ничего, быстро обвыкнетесь.
Леонид Викторович нарочно ввернул слово "обвыкнетесь".
- Постараемся, товарищ комиссар, - все так же просто ответил Попов и добавил: - А что касается пороху, так я его в гражданскую досыта нанюхался.
- Вот как! Где же?
- На Урале. Каширин нами командовал. А потом Блюхер. Тридцатая дивизия. Помните песню: "Вдоль голубых Уральских гор, в боях Чингарской переправы…" Это про нашу, тридцатую. В боях за Крым меня ранили осколком снаряда.
И замолчал. Брусничкин сразу прикинул в уме, в какую батарею направить политбойца Попова. Решил: к Думчеву. Потом поднял вопросительный взгляд на другого бойца. Тот был в поношенном полушубке военного покроя. Лицо грубоватое, взгляд решительный. Произвел впечатление бывалого солдата, представился по-военному:
- Ефрейтор Буланов. На фронте с начала войны. Был ранен под Смоленском. Лежал в госпитале в Свердловске. Потом работал малость. А теперь вот сам попросился на фронт, потому как рана зажила и я здоров окончательно. В партии состою с тридцать восьмого года.
- В каких войсках служили? - поинтересовался Леонид Викторович.
- Артиллерист. Был заряжающим. Могу и за наводчика.
Третьего политбойца звали Валерием Черноглазовым. Это был худенький паренек, в прошлом секретарь комитета комсомола. До последнего времени работал в столичной милиции. На фронт попал впервые. Но Брусничкину и он понравился: общительный, задорный, такой сумеет быстро найти с бойцами общий язык. Черноглазов увлекательно рассказывал, как они в Москве в тревожные дни октября - ноября ловили фашистских лазутчиков, паникеров, провокаторов и спекулянтов. Его слушали с интересом, пока не нагнали три автомашины. Впереди в снежной замети буксовал пятитонный грузовик со снарядами, преградив путь шедшим за ним полуторке с продуктами и санитарному фургону. Чумаев, свернул на обочину и, обогнав машины, остановил лошадь, сказав с удивлением.
- Так это ж наша машина, товарищ старший батальонный комиссар, со снарядами.
Брусничкин слез с саней. К нему подошел знакомый старшина - лицо потное, усталое, в руках лопата. Виновато доложил:
- Застряли, товарищ комиссар. Больше часа волыним, а там наши ждут снаряды.
- А у нас из-за них люди без харчей сидят. Мы б на своей полуторке в два счета проскочили, - по-петушиному ввернул шустро подбежавший лейтенант, который до этого сидел в кабине и наблюдал, как старшина с тремя шоферами расчищают дорогу. Брусничкин был в полушубке, и лейтенант не знал, в каком звании этот незнакомый начальник.