- Прочитал я ваши "Записки". Внимательно прочитал. - Он сделал долгую, многозначительную паузу, словно не решаясь произнести последующие слова. Взгляды их встретились: выжидающий, покорный Брусничкина и собранный Макарова.
- Не понравилось? - упредил вопросом Брусничкин.
- Да, не понравилось, - подтвердил Макаров, не сводя с гостя прямого, открытого взгляда. - У меня есть серьезные, принципиальные замечания.
- Что ж, готов выслушать с глубокой признательностью.
Макаров пошел в кабинет, взял листок, исписанный мелким почерком, и пункт за пунктом высказал свои суждения. К его удивлению, Брусничкин не перебивал, слушал с преувеличенным вниманием, и по выражению его лица невозможно было понять: соглашается или возражает.
- Вот вы пишете о подвиге какого-то журналиста Эйдинова, который вместе с каким-то эстрадным куплетистом Ромой в боях за Артемки проявил чудеса героизма, - все больше возбуждаясь, говорил Макаров, и в глазах его светилась беспощадная холодная решимость. - Я интересовался в Бородинском музее, спрашивал товарищей, участвовавших в боях за Артемки. Никто не слышал даже фамилии этого Эйдинова. Не было, говорят, такого. Откуда вы взяли?
- Мне рассказывал сам Рома, Роман Григорьевич. Он живет в Москве, а Эйдинов - в Минске. С ним я переписываюсь. У меня есть его письма, - впервые отозвался Брусничкин на замечания Макарова, и его ищущий конфузливый взгляд заметался по комнате.
- А если оба они врут, если ничего этого не было, о чем вы написали? Может, они вообще не участвовали в битве за Москву… После выхода в свет вашей книги они потребуют для себя Золотые Звезды Героя. Может такое быть?
- Вообще-то, пожалуй, ты прав. Я как-то привык верить людям. Хочется доверять. Но, конечно, люди всякие бывают. Что касается Романа Григорьевича, то он производит впечатление человека вполне порядочного. Впрочем, кто его знает, я познакомился с ним в компании интеллигентных людей, потом встречался два-три раза. Конечно, тут нужна осмотрительность. Насчет последствий, всяких там притязаний на звание Героя, я как-то не подумал. А вообще такое исключать нельзя. Ах, да что там! - Леонид Викторович поднял рюмку и заговорил, отрывисто выталкивая слова: - Дорогой Глеб Трофимович, много еще разного дерьма болтается на поверхности нашей жизни. Не о нем сейчас речь. Мне хочется говорить о тех, кого мы помним и никогда не забудем, о наших боевых товарищах, которые в суровую осень и снежную зиму сорок первого дорогой ценой крови своей и жизни отстояли Москву… Я внимательно слушал твои замечания. И ты конечно же прав, прав во всем - и в отношении моего предшественника, комиссара Гоголева, и в отношении других. Я благодарен тебе за твою прямоту, в которой я вижу единственное - искреннее желание помочь автору, неискушенному, неопытному, и все замечания и советы я принимаю безоговорочно. Спасибо тебе, дорогой. За твое здоровье!
Макарова Брусничкин и прежде, на фронте, поражал неожиданным ходом, но такого оборота дела он не ожидал. Ну хоть бы возразил, поспорил. Так нет же - со всем согласен и признателен. Такой поворот обезоруживал. Правда, спустя несколько минут Леонид Викторович чрезвычайно душевно сказал:
- Одна-единственная просьба, Глеб Трофимович: не нужно указывать на эти частности, ну вроде Ромы и Эйдинова, в рецензии. Лучше сказать так: мол, частные замечания я сообщил автору при личной беседе, и он с ними полностью согласился и обещал устранить. А? Ведь так будет лучше?
Он смотрел на Макарова умоляющим взглядом и с такой преданностью, что вся прежняя непреклонность генерала враз была поколеблена, и он лишь спросил совсем мягко и снисходительно:
- А если автор забудет внести исправления и книга выйдет вот в таком виде? Подобный вариант возможен?
Брусничкин закрыл глаза, решительно покачал головой, скрестив на груди руки, и клятвенно произнес:
- Никогда! Совершенно исключено. Я что, сам себе враг?
В прихожей раздался звонок.
Вошедшие в квартиру Макарова его сын Святослав и генерал-майор Думчев были немало удивлены встречей с Брусничкиным. Слегка захмелевший и возбужденный, Леонид Викторович выказывал преувеличенную радость и восторг, бросался обнимать и того и другого, повторяя:
- Как я рад, как рад видеть вас! Орлы! Посмотри, Глеб Трофимович, ведь орлы, а?! Я тебя, Николай Александрович, помню командиром батареи на Бородинском поле. А помнишь Дворики, когда ты последний снаряд выстрелил? Прицел был разбит, а ты через ствол наводил орудие.