Я уже снял полупустые акваланга свои баллоны. И расстегнул от воротника до пояса свой на груди синий с черными полосами гидрокостюм, как вспыхнул свет. Я от испуга чуть не упал. И шарахнулся, прямо на стоящие у стены борта под верхней палубой незаряженные другие, в ряд поставленные для акваланга баллоны. Я прижался к корабельной голой гладкой стене с большими вытаращенными своими напуганными глазами на спустившуюся ко мне мою Джейн.
Она стояла, спустившись сюда в водолазный технический трюм яхты. И смотрела на меня своими черными, такими же напуганными в состоянии истерического шока глазами.
Я, аж, присел на баллоны и в груди у меня как будто все оборвалось. У меня застучало от волнения и боли сердце. И я опустил вниз глаза. И сидел, молча, на баллонах, не глядя на мою Джейн. Я не знал, что сейчас будет и я не знал, что сейчас делать.
Джейн была в белой длинной своей той опять рубашке, как тогда, когда вышла ко мне больная в момент нашего скоротечного бегства из того кораллового атолла, и в полосатых узких от купальника плавках. Сверкая голыми, почти черными от загара девичьими прелестными своими босыми ножками. Она спустилась сюда и стояла, смотря на меня не отрывая напуганного взгляда.
Она ждала нас. Нас с Дэниелом до последнего не смыкая глаз. Ждала после того как мы ее бросили, так подло на этой яхте. Бросили по желанию самого, теперь мертвого ее родного брата Дэни.
— Сколько времени, ты знаешь? Час ночи, и где, Дэни? — только тихо и еле слышно, чуть ли не шепотом, спросила моя Джейн.
— Час ночи! — я произнес, сдавленно и испуганно вытаращив свои синие глаза на мою Джейн, и обомлел.
— «Я там пробыл с семи часов до часа ночи!» — я сам с собой не смог это даже согласовать, что и как?
Я не произнося ни слова, потому, что не мог сейчас ничего объяснить и вообще сказать, только, покачал растрепанной от гидрокостюма и маски русой головой. Виновато, как маленький ребенок, прося прощения. Как-то все само так произошло от испуга, наверное, и растерянности. И все же, через силу, поднял на нее свои виноватые и испуганные в шоке глаза. Как виноватый нашкодивший мальчишка. Именно, как глупый напакастивший подло из-под тишка мальчишка, так я ощущал тогда себя.
— Ты убил его — произнесла она, дрожащим от ужаса голосом — Ты убил Дэни! — закричала моя Джейн. И выскочила по лестнице наружу вверх на палубу.
Эти слова ее для меня были как смертельный приговор. Словно, ножом резанули по моему мужскому сердцу.
Я бросился за Джейн. Прямо не снимая гидрокостюм. Я побежал, выскочив из носового с подводным оборудованием трюма за любимой. По остывшей уже от холодной тропической ночи палубе. Она бежала впереди меня и рыдала навзрыд.
— Джейн! — кричал я ей, уже ни боясь ничего и забыв про любую опасность — Джейн, любовь моя!
И мне было уже все равно теперь, после смерти Дэниела. Первый раз все равно. Я бежал, только за моей Джейн. Следом за ней, мелькающей невысоким темным силуэтом в ночи на палубе нашей Арабеллы.
Джейн бежала от меня как от огня. Словно, перепуганная мною. Тем, что только, что от меня узнала. Она, проскочив мимо палубной иллюминаторной длинной надстройки, заскочила в распахнутые узкие деревянные двери трюмного к каютам коридора. Буквально семеня своими маленькими босоногими девичьими моей любовницы ступнями, по почти, вертикальной туда лестнице. И заскочила в свою каюту. Захлопнув из красного дерева дверь.
Она закрылась там. За дверями раздался женский дикий непрекращающийся в неистовом страдальческом отчаяние плач. Скорбный, горький и надсадный плач сестры, только, что потерявшей родного брата.
Моя милая Джейн
Я подскочил к двери. И стал стучаться как ненормальный в ее каюту. Я лупил сжатыми своими обеих рук кулаками по двери, готовый ее сломать. Только бы Джейн открыла ее мне.
— Джейн! — кричал, как ненормальный я — Любовь моя! Открой мне дверь, прошу тебя! Открой, миленькая моя! — я дергал за ручку двери. И рвал ее в сторону и на себя.