– И что, целый час вызываем, а ответа нет?
Эрнест волновался. Ясное дело, он, как все на борту, совмещает несколько специальностей и является нашим штатным контактёром. В своё время его квалификация здорово помогла в установлении добрых отношений с жителями Аашаша. Но четырёхрукие гуманоиды хотя бы существа нашего калибра и вполне понятной логики. А здесь… Да кто же там сидит внутри, в самом-то деле? Какие-нибудь разумные медузы? Или вообще что-то запредельное, не похожее ни на одну известную нам форму жизни?
– Молчат, как рыбы. Штатное сканирование тоже ничего не даёт, – сознался я. – Обшивка поглощает излучение.
– Что, даже в рентгене?
– Особенно в рентгене. Мы, вообще-то, тоже не совсем прозрачны в этом диапазоне. На длинных волнах что-то смутно нарисовалось, но я не знаю, что это такое. Может, ты знаешь?
Я выдал на экран результат длинноволнового сканирования. Скажем прямо, не самая чёткая картинка получилась, но уж извините, какая есть.
Явным и недвусмысленным здесь был только контур чужого корабля, а внутри это чудо представляло собой не поддающееся логическому осмыслению чередование пустот и уплотнений разной формы, соединённых изогнутыми трубками. Трубками – очень условное название. Гофрированные и гладкие, круглые, овальные, сложного сечения, изогнутые в самых неожиданных местах и под самыми разнообразными углами… У меня одного возникла ассоциация с кишечником?
– Не слишком аппетитное зрелище, – признался Эрнест. – Если это искусственное сооружение, то его создатели… э-э-э… обладают своеобразной психикой.
– На моей планете технику иногда выращивают, основываясь на информации генома живых организмов, – подал голос задумавшийся было Вуур. – Но это ни на что не похоже. Здесь нет симметрии.
– Или мы её не видим, – не менее задумчиво проговорил Щербаков – единственный из всех сидевший в пилотском кресле. – Вернее, не понимаем, по скольким осям и в каких плоскостях она может быть.
– Живых существ на борту нет, что ли? – спросил Том. – Я не вижу на этой схеме ничего похожего на нас.
– Они не обязаны быть похожими на нас, – буркнул Эрнест.
– Тем больше у меня сомнений, что контакт удастся. Бытие, как ты знаешь, определяет сознание. Если бы я был похож на космический муравейник в десяток километров длиной, то моя логика сильно отличалась бы от твоей.
– А ведь ты прав, Томми, – встрял я. – Муравейник. Вот на что это похоже.
– Эй, ты же не хочешь сказать, что там живут гигантские муравьи? – опешил он.
– Да бог знает, кто там живёт, – заговорил Ник, до того молча подпиравший стенку. – Не знаю, как вы, а я чётко вижу три движка с энергостанциями при каждом. Один на корме и два по бортам. Логика, хех… Теоретики… Все мы в одних и тех же законах физики барахтаемся, а значит, и преодолеваем их сходными путями, хоть люди, хоть гигантские муравьи.
Мы все с некоторым недоумением покосились на него. Молчал, молчал, и, наконец, выдал. Притом вполне логично выдал, чертяка. Вот что значит опыт и мышление технаря.
– Я не чувствую движения внутри корабля, – негромко сказал я, продолжая транслировать картинку на главном экране. – Что хотите, то со мной и делайте, но на чужом корабле никого нет.
– Завод-автомат? – предположил Щербаков. Он волновался, и от волнения его лоб начал покрываться испариной. – Но не поверхностный, а орбитальный? Если это так, мы напрасно ждём ответ.
– Такую громадину невозможно контролировать без высокоинтеллектуальной автоматики, – возразил ему Эрнест, нервно расхаживавший по рубке с заложенными за спину руками. – Даже у нас ИИ любого космического корабля способен адекватно оценить неопознанный объект и реагировать на его действия по обстановке. Попытка дешифровки незнакомого сигнала будет однозначно, и только если компьютер не справится, задача перепоручается людям.
– Да, но мы не принимаем никаких сигналов с этого корабля…
Что-то странное произошло с моим восприятием. Вроде бы только что был сосредоточен на анализе частотного диапазона излучения чужого корабля, выделив одну псевдоличность для общения с экипажем, а мгновение спустя потерял связь с реальностью. На ничтожную долю секунды, не больше, но компьютеру и этого достаточно. А дальше… Ни в одном языке Земли, наверное, не найдётся слова, чтобы описать то, что я… почувствовал. Единственный раз за всю жизнь мне довелось испытать нечто отдалённо похожее – в семнадцать лет, когда нам сообщили, что после многолетней комы пришёл в себя дедушка, мамин отец. Мы с мамой – никого другого тогда в городе не оказалось – помчались в больницу… Дед к нашему приезду уже понимал, где и почему находится, но я на всю жизнь запомнил его растерянный взгляд. Взгляд подавленного человека, осознавшего, что время прошло, а жизни как таковой, считай, не было. Сейчас… Да, это было похоже на внезапное пробуждение больного старика и его мучительный взгляд: «Кто ты? Где я?.. Кто я?»