Я не мог произнести ни слова. Макс улыбнулся:
- Не бойсь, Вольдемар. Хочешь Москав слюшат? Буду включат.
Я торопливо замотал головой.
- Никс хочу! Никс хочу! — завосклицал на его лад, а про себя думаю: «Не проведёшь, Макс! Скажи я тебе — хочу, тут уж точно головы своей не досчитаюсь». А он смеётся, говорит негромко:
- Макс никс фашист. Максу война никс надо. Поньятно?
- Скажу рыжему, — говорю я, чуть осмелев. — Как запоёшь?
Он понял меня, смеётся весело, на окно показывает:
- Запоёшь «Катьюша», как Ганс. Слышишь? Ганс караулен: гауптман никс приди сьюда. Ганс аух никс фашист...
- А рыжий тоже никс фашист? — спрашиваю осторожно.
Макс хватается руками за голову:
- О-о, гауптман шайзе! Старый фашист!
А Ганс всё ходит под окнами, поглядывает на улицу и спокойно насвистывает «Катюшу». Макс слушает и улыбается, настраивает на Москву приёмник.
- Говорит Москва! Говорит Москва! — раздалось тихо-тихо, будто Москва отодвинулась на тысячи километров. К приёмнику меня будто ветром придуло, и про Макса забыл. А диктор говорит сурово и торжественно. Я запомнил каждое слово.
«От Советского Информбюро. Как уже сообщалось, наши войска освободили Клин. Полностью разгромлена калининская группировка противника и освобождён город Калинин. Только в этом районе враг потерял убитыми свыше десяти тысяч солдат и офицеров. В городе захвачены большие трофеи. Враг от Москвы отброшен. Наступление наших войск продолжается...»
- Ура!—чуть не закричал я, но вовремя спохватился.
Макс смотрел на меня строго, затем выключил приёмник:
- Гауптман идьёт... Шнелль!..
Рассказал сегодня своей команде — не поверили.
- Провокация! — сказала Любава серьёзно.
Решили написать листовку. Текст составляли всем отрядом. Нужно рассказать людям о победе нашей Армии под Москвой. Шрифт буду делать из подошвы старых тапочек.
17 декабря.
Батарей электрических добыть негде. Любава посоветовала пошарить у радистов. Вот уберётся гауптман в отпуск — пошарю. При нём опасно, застрелит.
25 декабря.
Что-то сильно стали бить пушки под Севастополем.
Может, и тут наши перешли в наступление, как под Москвой?
31 декабря.
Продолжаю делать листовку. Хотели к новому году выпустить — не вышло. Не так-то просто на резине всё это вырезать. Эх, и листовочка выйдет! Как настоящая. Вот сделаю полностью, припечатаю на странице бортжурнала.
2 января 1942 года.
Радисты где-то поймали маленького зайчонка. Гауптман носится с ним, как дурень с писаной торбой.
- В отпуск идьёт — сыну подарок, — объяснил мне Макс.
И нужно же было сегодня поутру нашему Ваське разнюхать про зайца. Ладно уж — стащил, так хоть бы удрал, а то засел под кроватью и пирует. Как увидел это гауптман, так рявкнул, будто его самого кот драть начал. Ваську тут же поймал, выскочил во двор, кричит, ругается. И пришёл бы Ваське конец, не догадайся он впиться когтями рыжему в руку. Гауптман дёрнул рукой, что было силы, кот взвился чёрной молнией на забор, да и был таков.
Выстроил гауптман свою команду — и ну костерить. Пистолетом размахивает, кулаки под нос сует, потом всех в лес погнал, второго зайца ловить. Думает, под каждым кустом зайчата водятся.
7 января.
Клятву взял у брательника Ваняшки. Дрожащим голоском повторял вслед за мной: «Клянусь своей жизнью, клянусь всем святым, что дороже жизни, унести тайну бортжурнала в могилу...»—а в глазёнках блестят слезы. Выследил меня, чертёнок. Я на чердаке бортжурнал прятал, чтоб на озеро всякий раз не бегать.
11 января.
Пушки не перестают громыхать. Порой кажется, что гул приближается, а порой удаляется. Мы прислушиваемся и ждём.
После отъезда гауптмана старшим команды остался Макс.
17 января.
Молчит Любавин приёмник, как бабкин сундук, хоть и увёл я парочку аккумуляторов у радистов. Любава говорит — из-за плохой антенны, а я думаю, что-то неладное с приёмником.
20 января.
Вчера уехали радисты. Перед отъездом Макс спрашивает меня:
- Ты никс взял аккумулятор, Вольдемар? Два пропал...
Я твёрдо посмотрел ему в глаза:
- А тебе что, жалко?
- Мне нике жалко, — улыбнулся Макс.— Зачем тебе?
- Слушать Москву... — я осекся: всё-таки Макс — немец.
Он покачал головой и глаза его стали грустными. Потом неожиданно спросил:
- Я подарю тебе старый радио, хочешь? И аккумулятор подарю... Пять, шесть, десять. Хочешь? На память...
Я молчал. Я верил и не верил ему. Передо мной стоял человек в форме фашистского солдата. Но трудно было не поверить Максу, его добрым, голубым, чуть грустным глазам.