У подножья Лысой горы, где каждое лето буряты устраивают религиозный праздник, Эдисон объявил первый привал.
– Закурить бы! – нерешительно предложил Индеец, косясь на Костю. Но тот не услышал. Он глядел на синеющий вдали хребет. Любил он свои родные места, леса и горы.
– А табачок у тебя есть? – изобретатель подсел к Индейцу.
Ленька извлек из кармана красную пачку с изображенной на ней золотой каской.
– Японские! – увидел Костя. – Откуда они у тебя?
– Не бойся, не воровал. Сигареты валялись, ну, я и того... нашел их!
– Где? – не отставал Костя.
– В классе, где же больше! Открыл печку, смотрю, а там две пачки.
– А зачем ты в печку нос совал?
– Зачем, зачем! – сердился Индеец. – Видел, как туда положили, вот и совал!
– Какой же ты все-таки несознательный, Ленька! – расстроился Костя.
– Ладно, теперь все равно! – примирительно сказал Эдисон. – По-хорошему Индейцу всыпать бы надо, но на первый раз простим – добро японское, а не наше.
Он прикурил, затянулся и, не выпуская дыма, быстро произнес:
– Баба печку не топила – дым не шел, баба печку затопила – дым пошел!
И с последними словами выпустил дым тонкой струйкой. Индеец попробовал сделать так же, но, выпучив глаза, закашлялся. Все посмеялись над ним, потом улеглись на высохшую траву, залюбовались безоблачным небом.
– Говорят, что самое голубое небо в Италии, – сказал Костя. – Врут все! Побывали бы у нас...
– Гуси! Гуси летят! – закричал Кузя, показывая рукой вверх.
Высоко треугольником проплывали с криком гуси. Ребята смотрели до тех пор, пока крылатые путешественники не скрылись из виду.
Тронулись дальше. За Лысой горой начиналась падь. В самый конец ее и надо было пройти, чтобы подняться по крутым тропам в кедровник.
Кузя достал ломоть черного хлеба, начал есть.
– А как, ребята, медведь сейчас в кедровнике шатается?
– Не бойся, Кузя, у нас пушка есть! – успокоил Шурка и, всех изумив, извлек из-под рубахи револьвер.
Мальчишки остановились, окружили Эдисона.
– А он настоящий? – сомневался Кузя.
– - Конечно! Системы Смит-Вессон! Шестизарядный!
Индеец подержал револьвер в руках.
– Ух, тяжелющий какой! А ты стрелять умеешь?
– А то нет?! Я вот накоплю побольше патронов и махну на восток Ваню разыскивать, вместе с ним воевать буду!
Все с завистью посмотрели на изобретателя.
– Да, – вздохнул Кузя, – с такой пушкой везде проберешься!
Он потер переносицу и добавил:
– Воевать интересно, только, наверное, страшно, когда тебя убивают!
– Смотрите, кто-то едет! – закричал Пронька.
Маленькая пегая лошадь-монголка тянула через речку телегу. Ею правил пожилой бурят с трубкой во рту. Рядом с ним сидел худощавый русский в железнодорожной фуражке и брезентовом плаще. Лица третьего седока не было видно. Он был в полушубке, в новой бурятской шапке с голубым верхом и красной кисточкой на острой макушке.
- Мендэ1! – крикнул Костя.
Бурят приветливо помахал рукой и стегнул лошадь.
– Это Цыдып Гармаев, наш знакомый, – сообщил друзьям Пронька, провожая глазами подводу...
У самой тропинки стоят два толстых кедра. Кто-то давно устроил здесь балаган – навес: лиственничной корой закрыта одна сторона, чтобы только схорониться от дождя. Вся внутренность нехитрого жилья на виду. Рядом с балаганом остатки прошлогоднего костра – затвердевшая зола и черные головешки.
– Пришли! – сказал Эдисон и снял с плеч мешок.
Все изрядно устали, но изобретатель отдыхать не дал.
– Таскать дрова, леди и джентльмены! Ночевка в лесу холодная...
* * *
Как раз в это время директор школы на заседании педагогического совета зачитывал акт. В нем говорилось, что группа детей большевистски настроенных родителей совершила нападение на хозяйственный склад одного из отрядов пятой японской дивизии и разгромила его. Позднее, когда офицер японской армии Цурамото в сопровождении нескольких нижних чинов явился в школу для проведения следствия, те же большевистские элементы избили его...
– Господа, – сказал директор, закончив чтение, – мы должны всесторонне обсудить этот, из ряда вон выходящий, факт и строго, я бы предложил, сурово наказать виновников.
– А кто виновники? – спросила Лилия Ивановна.
– Сие обязаны установить мы! – ответил за директора отец Филарет, поглаживая черную бороду. – А раньше всего надлежит выслушать пострадавшего.
Цурамото поднялся с кресла, приложил руку к сердцу и поклонился сначала священнику, потом всем присутствующим. Лицо его расплылось в улыбке, обнажился верхний ряд золотых зубов. В руке он держал очки с одним стеклом, на его переносице торчало пенсне.
– Наше командование, господа, поручило мне заявить следующее... Нет цветов лучше хризантемы, нет воинов храбрее воинов Японии...