И этот портрет Дебса висел тут не просто так. Особенно с учетом, что тот фактически был в опале, был осужден на десять лет за то, что осудил вступление США в Первую Мировую. А еще пять раз участвовал в президентских выборах, в последний раз из тюремной камеры. Интересные же тогда были времена.
И я подозреваю, что этот был таким же. Ему наверняка приходилось организовывать забастовки, да и в тюрьме, думаю, он бывал. На самом деле можно было уже сворачиваться — этот человек не изменит своей позиции просто потому, что к нему в кабинет пришли явные гангстеры.
Но уйти просто так я не мог, и все-таки решил поговорить с ним.
— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я прекрасно вас слышу. Позвольте и мне сказать кое-что.
Он кивнул, но с таким видом, что сразу было ясно, что никаких моих слов он не примет.
— Я пришел не за откатами. Я пришел поговорить о том, как мы можем работать вместе в интересах рабочих. Мои люди тоже в профсоюзе, и они имеют право участвовать в его жизни.
— Вы хотите, чтобы я поверил, что сам Чарльз Лучано пришел в офис профсоюза из заботы о рабочих?
— Не только, — качнул головой я. — Я хочу сделать вам деловое предложение. Я понимаю, вы читали много неприятного обо мне в газетах. Там пишут много слухов, как например та история о якобы моей смерти, да и…
— Что вы предлагаете? — перебил он меня.
Остатки сознания Лаки во мне моментально взбеленились. Он не привык, чтобы люди разговаривали с ним так. Но я подавил вспышку ярости и сказал:
— Пусть мой друг, Мейер, скажет об этом.
— Мы хотим контракт на коллективные переговоры для пяти наших фабрик. Введение выборных оттуда в руководство профсоюза на стандартных условиях, без изменений. А сверх того — взнос в фонд поддержки бастующих работников, десять тысяч долларов. Единовременно, без условий.
Шлезингер проговорил:
— Десять тысяч долларов.
— Да, — кивнул я.
— И что вы хотите взамен?
— Ничего, что выходило бы за рамки стандартных отношений работодателя и профсоюза, — ответил я. — Мои рабочие в профсоюзе, часть из них — в руководстве, это будет справедливо. И все по закону.
— Мистер Лучано, — сказал он голосом, который неожиданно стал чуть выше. — Я честно скажу вам то, что думаю. Эти десять тысяч — не взнос в фонд бастующих, вы считаете это платой за вход. Чтобы иметь возможность влиять на профсоюз через своих людей. Я точно не знаю, что вам нужно, но вы не заботитесь о рабочих. Такие, как вы, не заботятся ни о ком, кроме себя.
Он говорил правду. И я прекрасно понимал, что он прав. Нет, мы определенно не договоримся.
— Я работаю в профсоюзном движении уже тридцать лет, — сказал он. — За это время я видел разных людей с разными предложениями. Но я точно знаю, что эти деньги грязные, они получены от людей с пороками, которые делают их недостойными звания настоящего человека.
— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я задам еще один вопрос. Каково положение в профсоюзе сейчас? Наверное, фонды полны денег, адвокаты уже оплачены, и вам хватит всего на годы вперед?
— Это не ваше дело, — буквально закричал он, и его голос чуть треснул.
— Это пока не мое дело, — сказал я. — Я просто спрашиваю. Можете ответить хотя бы из вежливости.
— Вы все равно все знаете, — он махнул рукой. — Сейчас сложное время для всех. Рабочих увольняют, взносы падают, некоторые члены перестают платить, потому что платить нечем. Это не секрет.
— Да, — сказал я. — А я ищу новые рынки для своих фабрик, сохраняю рабочие места, компенсирую издержки. И десять тысяч долларов были бы весьма кстати в вашем положении, разве нет?
— Я не продам вам профсоюз за десять тысяч долларов.
Мне неожиданно для самого себя захотелось поиздеваться, предложить двадцать. Но тут было понятно, что разговор закончился, и все аргументы исчерпаны. Шлезингер стоит на своем, и его не прогнуть ни деньгами, ни разговорами. Это просто не та порода людей.
Я поднялся. Лански тоже, а Лепке — последним. И посмотрел на Шлезингера очень многообещающе.
— Спасибо за уделенное время, — сказал я главе профсоюза.
Он кивнул и демонстративно уставился в лист бумаги, который лежал перед ним. Мы вышли, спустились вниз. Лански, к моему удивлению, первым достал пачку сигарет и закурил, а ведь он не курил практически никогда.
— Ну? — спросил Лепке, посмотрев на меня.
— Мы тебе говорили, что так пройдет, — мрачно сказал Мейер. — Как видишь…
Я подумал немного. Можно ведь провернуть все по-разному. Например, несколько фабрик случайно сгорят, или часть людей просто перестанет подчиняться профсоюзу — ресурсов на это хватит. Но при этом пострадают рабочие.