Да не, бред, никто их покупать не будет. Они дорогие будут, а сейчас депрессия, и если их и делать, то только для себя.
Но ведь можно и няню нанять, у нас благо свободная комната для прислуги есть в квартире, тоже не проблема.
Еще дети болеют в самый неподходящий момент — я был таким болезненным ребенком. И орут по ночам, потому что мать мне рассказывала, что меня тоже всю ночь с рук на руки передавали, я просто не спал.
А еще ребенок — это рычаг управления. До меня добраться будет сложно, Гэй я тоже смогу защитить, потому что она умная, осторожная, и понимает, какими делами я занимаюсь. А ребенок — это совсем другое. Он маленький, беспомощный, и не понимает, что такое опасность. И раньше лет десяти его по-настоящему осторожным быть не научишь.
От этой мысли мне стало нехорошо. Я сунул в рот еще кусок стейка, прожевал и поймал себя на мысли о том, что не чувствую вкуса.
А еще я — гангстер. Да, выбирал я это не очень добровольно, потому что попросту попал в это тело, хоть в прошлой жизни законопослушностью и не отличался. Но я в Семье, и уйти из нее всего один вариант — смерть. А ребенок…
Какое у него будущее будет? Понятное дело, что первое время он ничего не поймет. Почему ему постоянно уступают, почему его боятся, с ним даже не пересекаются взглядом и ни одного лишнего слова себе не позволяют. Потом ему объяснят, что это из-за отца, он подумает, что я крутой, и решит, что надо идти по той же дорожке. И тогда мне придется помочь ему, ввести в Семью.
Или найти такой легальный бизнес, который прокормит его и без этого. Научить управлять чем-нибудь, и пусть работает. Только ведь нет, его все равно будут тянуть. Общаться-то он будет с сыновьями таких же мафиози.
Это нечестно, наверное — приводить ребенка в такую жизнь. Но я его хотел, не один раз задумывался же о том, какие у меня будут потомки, и вообще. Вот Лучано в истории, которую я знал, ребенка так и не завел, по крайней мере наследника, потому что не хотел, чтобы его ассоциировали с самым известным гангстером всех времен.
Гэй заметила, что я молчу, посмотрела на меня.
— Ты думаешь о чем-то плохом? — спросила она.
— Нет, — я покачал головой. — Просто о кое-чем сложном. О нас.
— Но ты рад?
— Рад, — кивнул я. — Я очень рад. Я хотел ребенка, с тобой. Просто… К этому нельзя подготовиться, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула она. — Когда у меня задержка была, я тоже сперва испугалась. Пошла к врачу, он сказал. Но я просто не знала, как ты отреагируешь.
— Все хорошо, — сказал я.
— Тогда пошли танцевать? — предложила она.
Я подумал немного и решил — к черту эти мысли. Пусть все будет как будет, а я просто приложу усилия, чтобы он вырос здоровым, и чтобы стал достойным человеком. А захочет пойти по моим стопам — тоже помогу. Только пусть это будет его сознательный выбор.
— Хорошо, — сказал я и протянул ей руку. — Идем.
Глава 18
Это помещение раньше было прачечной, причем достаточно большой. Находилось оно в полуподвале, да и планировка давала о себе знать: длинный зал, где по разным сторонам стояли стиральные машины, низкий потолок, окна под самым верхом стен, узкие и горизонтальные, больше напоминающие амбразуры долговременных огневых точек.
Но его удалось купить быстро и дешево. А переоборудовать оказалось несложно: оборудование вывезли, постелили новый линолеум, поставили длинные столы и скамейки, покрасили стены в белый. В дальнем конце разместили кухню, благо электричество и газ тут были. Поставили плиты, котлы, полки.
Пахло свежей краской, запах до сих пор не выветрился. Но еще пару дней, и все перебьет запах готовящейся еды. Все будет нормально.
Мейер показывал мне помещение, одно из многих. Они еще официально не за фондом, потому что самого фонда пока нет, сейчас они числятся в руках наших подставных лиц. Более того, плиты и тому подобное тоже пока не наши, мы должны будем их выкупить, и тоже по завышенным ценам. Лански собирался отмыть на этом деле как можно больше денег. И большую их часть мы получим обратно, хотя кое-какой процент, естественно, останется.
Но государство получит совсем немного. Благотворительные фонды не облагаются налогами. Главное — совсем уж не наглеть, и все будет нормально.
— Пятнадцать столов, — сказал он, когда мы шли через помещение. — По двадцать человек за каждым. Триста посадочных мест за раз.
— Немного, — сказал я.
— Одна точка — это немного, — кивнул он. — Но тридцать точек — это девять тысяч посадочных мест. И это только на обед, а работать мы будем как: человек будет заходить, брать еду, садиться, есть и уходить. Так что зависеть все будет от того, на сколько человек мы наготовим.