Не за один день, конечно. Может быть, на меня так подействовал кризис. В девяностых я не мог помочь всем, был слишком мелкой фигурой. Сейчас же все иначе, я фактически король американской мафии, пусть и отказался от этой должности, и формально таковым не являюсь.
А еще в этой жизни у меня будет ребенок. Забавно. Очень забавно. И страшно по-своему. Потому что время сейчас, очевидно, не самое лучшее. Я не помню статистики, но сильно ли упадет рождаемость? Хотя во времена кризисов рождаемость всегда падает. А потом циклами, потому что рожать некому. Кризис еще долгие годы об этом напоминать будет.
А сколько будет аукаться голод. А потом Вторая Мировая.
Я прошелся еще немного. Подумал, не двинуть ли мне сразу в социальный клуб на Малберри, тут по соседству, но потом подумал, что в таком виде появляться там нельзя — это однозначно. Статус надо держать. Так что надо ехать домой, переодеться там и побриться, иначе никак.
Остановился возле стоянки такси, водитель открыл мне машину, пусть и глянув с пренебрежением, но я сел. Таксист занял место за рулем.
— На Парк-авеню, — сказал я.
Он тронул машину с места, посмотрел на меня и спросил:
— В бесплатной столовой были?
— Ага, — кивнул я.
— А почему на такси едете? Там же еда для бедняков, а вы, получается, можете себе прокатиться позволить. Значит и обед в обычном месте.
— Потому что я ее организовал, — ответил я.
— Вы? — он на секунду обернулся, посмотрел на меня, и его лицо изменилось. — Дон? Дон Лучано? Это вы?
— Да, — кивнул я.
— Дон… — проговорил он вдруг и перешел на итальянский. — Спасибо вам большое.
— За что? — не понял я.
— Ну… Я сегодня поел там с утра, кукурузную кашу. Один раз — и теперь весь день сытый буду, туда же даже масло положили. А еще это ваш человек, мистер Сальваторе Бруни, устроил меня в таксопарк. Я вам очень благодарен, без вас бы голодал сейчас. Потерял работу в феврале еще.
Я вспомнил — да, у Бруни была доля в одном из нью-йоркских таксопарков. Ничего особенного, но устроить туда нужного человека он мог.
— Не за что, — ответил я. — Как в целом работа?
— Не очень, — честно признался он. — Куча людей пошли в такси сейчас, так что цены сильно упали, и машин на всех не хватает. Видели, может быть, свежую краску? Пришлось замазать старые цены. Двадцать пять центов за первую четверть мили, и по пять за следующие. Гроши просто, и то большую часть приходится отдавать. Но…
Он подумал немного, а потом сказал:
— Я не жалуюсь, дон Лучано. Работа есть работа, а я ее не боюсь. Другим приходится только хуже.
Я кивнул, но ничего не ответил. Он тоже замолчал, похоже решил не отвлекать важного человека.
Впереди был еще целый день, и дел было достаточно. Но то, что я потратил время на то, чтобы приехать и посмотреть, как работает кухня, не вызывало у меня досады. Хочешь знать, как работает твое дело — иди и посмотри.
А дело работает нормально.
Интермеццо 5
Шлезингер работал допоздна, корпел над бумагами в своем офисе, пересчитывал что-то, лично составлял агитационные материалы. Это прекрасно знали все, кто следил за ним последние две недели по приказу Лепке Бухальтера. Глава профсоюза уходил из офиса не раньше девяти, иногда позже, и всегда один: охраны он не держал, считая это буржуазным излишеством. Все признавали, что у него есть принципы.
И это стало хорошим способом подобраться к нему.
Гарри Штраус сидел в машине напротив входа с половины восьмого. На заднем сиденье разместился Эйб Релес, и оба они молчали и смотрели в окно. Оба были сосредоточены и собирались сделать дело. Оба работали на Мейера Лански, как и их нынешний босс — Лепке.
Лепке сказал, что все нужно сделать чисто, никакой стрельбы, так, будто это просто ограбление. Случайный грабитель наткнулся на случайного человека, ударил его ножом, забрал все вещи и сбежал. Труп найдут позже. Конечно, все знающие люди и так поймут, что это заказное убийство, но доказать это будет уже сложно.
В девять пятнадцать свет в окне кабинета Шлезингера погас, и уже через несколько минут он вышел на улицу. Одет мужчина оказался не по погоде, в пальто, мерз наверное, все-таки возраст. Явно по привычке он огляделся, поправил очки, а потом двинулся по тротуару. У него не было ни шофера, ни машины, передвигался он на метро, показывал всем пример.
Штраус подумал, что это и неплохо — работать с теми, у кого есть принципы. Конечно, четкие установки делают жизнь проще и понятнее, но при этом нередко еще и укорачивают ее.
Парни, не торопясь, вышли из машины — возвращаться в нее они все равно не планировали, она засветилась уже, ведь ее видели другие уходящие из здания профсоюза. Парни были в перчатках, а все следы отпечатков до этого затерли — они это знали. Они были профессиональными убийцами на службе у Лански и понимали все нюансы своей профессии до конца.