Они двинулись следом в отдалении, на улице было уже темно, так что заметить их было сложно, тем более, что освещенные фонарями зоны убийцы проходили достаточно быстро.
Через полквартала находился переулок. Шлезингер каждый вечер сворачивал в него, чтобы срезать путь к станции. Они об этом прекрасно знали, и поэтому поставили туда человека, который должен будет задержать главу профсоюза, чтобы сами они успели его догнать и сделать дело.
Шлезингер завернул за угол, и парни ускорились. Через несколько секунд они вошли в переулок, а перед главой профсоюза появился совсем молодой парень, ему едва исполнилось четырнадцать. Но он уже был плотно замешан в их делах, работал курьером, посыльным, и вот теперь ему выпала такая роль.
Парня звали Эйб Левин, но все давным-давно обращались к нему, как к «Красавчику». Он был чем-то неуловимо похож на Багси Сигела, и тот наверняка хотел бы, чтобы ему досталось это прозвище, а не «Бешеный», как его называли за глаза остальные. Но вышло как вышло.
— Дядь, скажи который час, — обратился мальчишка к Шлезингеру.
Тот остановился, запустил руку в карман, достал из него хронометр, посмотрел и ответил:
— Двадцать пять минут десятого. После полудня.
— А мелочи у тебя не будет?
Парни прибавили шаг. Шлезингер развернулся, и тогда Штраус резко сорвался с места, одновременно с этим нажимая на кнопку ножа, который уже держал в руках. Он дважды ударил главу профсоюза в грудь, и тот упал, засипел. Раны были смертельными, и жить ему оставалось не больше минуты — удар у Штрауса был поставлен.
— Ублюдки, — прохрипел глава профсоюза, попытавшись приподняться на локтях. Но у него не получилось.
Парни же принялись за дело. Штраус подобрал с асфальта упавший портфель, наклонился и передал его Релесу. Вытер нож об одежду Шлезингера, убрал в карман, а потом принялся обыскивать его карманы. Тот уже опрокинулся на спину, но все еще дышал.
Вынул бумажник, раскрыл его, убрал в карман купюры — там было чуть больше десяти долларов. Вытащил профсоюзную карточку, которую Шлезингер всегда носил с собой, усмехнулся и отшвырнул в сторону. Потом достал часы — хронометр оказался старым, и почти ничего не стоил. Хотя они и не собирались нести его в ломбард или продавать — выбросят в реку чуть позже. Часы характерные, и Шлезингера наверняка много раз видели с ними.
Шлезингер задергался, потом запахло мочой. А потом вдруг замер и уставился в небо невидящими глазами. Все, готов, умер.
— Пошли, парни, — сказал Штраус, и они двинулись прочь по переулку.
Прошли еще пару кварталов, Гарри передал «Красавчику» его долю — сто пятьдесят долларов, а потом они разошлись в разные стороны. У всех на эту ночь было готово алиби, не самое легальное, но лучше признаться в мелком преступлении вроде участия в азартных играх, чем быть обвиненным в убийстве.
Впрочем, Штраус был уверен, что никого из них никогда не вызовут в полицию. Потому что все было сделано чисто.
Позади остался лежать глава профсоюза. Очки упали с его носа на асфальт и треснули, рубашка на груди пропиталась кровью. Этот неплохой в общем-то человек был мертв. Завтра об этом доложат Лепке, тот в свою очередь сообщит Лански, а Мейер — старшему из всех, Лаки Лучано, который и отдал приказ.
Той же ночью
В дверь офиса постучали. Дэвид Дубинский, который толком не спал уже вторую неделю, поднялся из-за стола, подошел к двери и спросил:
— Кто?
— Мы от Шлезингера, — ответил голос. — Надо поговорить.
— Мне не о чем с ним разговаривать, — спокойно ответил Дубинский. Они с Шлезингером в действительности были политическими оппонентами, и Дэвид откровенно говоря метил на его место.
— Это важно. Местные бандиты решили влезть в профсоюз. Одному ему не выстоять, он хочет попросить о помощи.
Дэвид хмыкнул, приоткрыл дверь, и в помещение тут же вломилось трое. Один аккуратно оттолкнул его к стене, прижал, зажал рот ладонью в перчатке, стараясь не оставить следов. Тут Лепке приказал им действовать иначе, два ограбления за одну ночь могли навести полицию на след.
Один из еврейских гангстеров тут же запер дверь. Старший среди них — Моше Мендель, вытащил из кармана револьвер и приставил его к шее Дэвида, продолжая удерживать его рот второй рукой.
— Мы сейчас поговорим, — сказал он. — Если будешь кричать — я всажу пулю тебе в голову. И да, потом мы навестим твой дом. Мне кажется, Эмма и Джин будут нам очень рады, как ты считаешь?