– О, тогда вы можете рассказать ей об том! – ответил он.
– Если я не расскажу, это будет первой… – и Верена оборвала себя.
– Вы должны уладить этот вопрос со своей совестью, – заметил Рэнсом со смехом.
Они вышли из зала, проследовали вниз по ступеням и покинули Дельту, – так назывался этот район колледжа. День клонился к закату, но воздух был напоён розовой свежестью, и чувствовался прохладный чистый аромат, легкое дыхание весны.
– Что ж, я не скажу Олив, если мы расстанемся здесь, – сказала Верена, остановившись на дорожке и протягивая руку на прощание.
– Я не понимаю. Мы ведь уже встретились. Кроме того, разве вы не сказали, что должны рассказать? – добавил Рэнсом. Играя с ней таким образом, наслаждаясь её видимой неуверенностью, он немного стыдился мужской жестокости, заставлявшей его подвергать проверке её доброту, казалось, не имевшую границ. Без малейших признаков возмущения она ответила:
– Я хочу свободно поступать так, как я считаю нужным. И если вы хотите, чтобы я оставила это при себе, то не должно быть ничего большего – не должно быть, мистер Рэнсом, действительно не должно.
– Ничего большего? А что такое может случиться, если я просто провожу вас домой?
– Я должна идти одна, я должна поспешить к матери, – только и сказала она в ответ. И снова протянула руку, которую он прежде не пожал.
Конечно, сейчас он пожал её и даже задержал в своей на некоторое время. Ему не хотелось просто так уходить, и он придумывал причины для задержки.
– Мисс Бёрдси сказала, что вы измените меня, но пока вы этого не сделали, – сказал он.
– Вы пока не можете знать точно. Подождите немного. Моё влияние довольно своеобразно. Оно может проявиться спустя очень продолжительное время! – Верена произнесла это с шутливой торжественностью, а затем быстро и уже серьёзно спросила: – Вы хотите сказать, что мисс Бёрдси пообещала вам это?
– О да! К слову о влиянии. Вы бы видели, как мы с ней поладили.
– Значит, ничего хорошего не выйдет, если я расскажу Олив о вашем визите?
– Видите ли, я думаю, она надеется, что вы этого не сделаете. Она считает, что вы собираетесь изменить меня в частном порядке, и я внезапно вырвусь из темноты Миссисипи, как подобает первоклассному новообращённому: очень эффектно и драматично.
Верена поражала Бэзила Рэнсома своей прямотой, но временами её откровенность казалась ему притворной.
– Если бы я думала, что такое возможно, я бы, может быть, сделала исключение, – заметила она таким тоном, будто такой исход был действительно возможен.
– О, мисс Таррант, вы в любом случае достаточно измените меня, – сказал молодой человек.
– Достаточно? Что вы имеете в виду?
– Достаточно, чтобы сделать меня очень несчастным.
Она посмотрела на него, видимо, не понимая, о чём речь. Но затем бросила ему упрёк, развернулась и ушла по направлению к дому. Упрёк заключался в том, что если он будет несчастлив, это послужит ему хорошим уроком – слова, которые ни к чему её не обязывали. Когда он вернулся в Бостон, он понял, что ему безумно любопытно, предаст ли она его мисс Ченселлор, как собиралась. Он мог бы узнать об этом через миссис Луну, и это заставило бы его смириться с очередным визитом к ней. Олив напишет об этом сестре, и Аделина перескажет её жалобу. Возможно, даже сама закатит ему сцену из-за этого – и это будет одной из составляющих его несчастья, о котором он говорил Верене Таррант.
Мемориал-холл (Memorial Hall) Мемориал-холл возведен в память о воспитанниках Гарварда, сражавшихся на стороне Северян во время Гражданской войны.
Глава 26
«Дом миссис Генри Бюррадж, вечером в среду, 26 марта, в девять тридцать» – гласила карточка, ставшая причиной появления Бэзила Рэнсома в указанный вечер в доме леди, о которой он никогда прежде не слышал. Что именно привело к этому, будет понятнее, если я поясню, что, помимо прочего, в левом нижнем углу карточка содержала приписку: «Выступление Верены Таррант». Он решил (главным образом его к такому решению подтолкнул вид и аромат тиснёной бумаги), что миссис Бюррадж принадлежит к местной аристократии, и для него было большим сюрпризом обнаружить себя причисленным к ней. Он задавался вопросом, что могло побудить обитательницу высших сфер послать ему приглашение. Затем он сказал себе, что, очевидно, Верена Таррант просто попросила об этом. Миссис Генри Бюррадж, кем бы она ни была, спросила, не хочет ли она пригласить кого-то из личных друзей, и она ответила: «О, да!», – и назвала его в числе счастливчиков. Она могла дать миссис Бюррадж его адрес, так как он содержался в коротком письме, которое он отправил в Монаднок плэйс вскоре после возвращения из Бостона, и в котором ещё раз благодарил мисс Таррант за незабываемую прогулку по Кембриджу. Она до сих пор не ответила на то письмо, но приглашение миссис Бюррадж уже было неплохим ответом. Достойным ответом на такое послание был тот факт, что вечером 26 марта он сел на трамвай, который должен был доставить его на угол дома миссис Бюррадж. Он почти никогда не посещал поздних вечеринок, так как знал практически всех, кто их устраивал, благодаря миссис Луне, и потому старался их избегать. И он был уверен, что это светское мероприятие не будет иметь ничего общего с полуночным собранием у мисс Бёрдси. Но он был готов вынести любой социальный дискомфорт, только бы увидеть выступление Верены Таррант. А выступление, несомненно, будет, что подтверждалось прилагаемым к приглашению билетом, который он положил в карман, готовясь предъявить его на входе. Я должен пояснить читателю, что желание Бэзила Рэнсома присутствовать на выступлении мисс Таррант нисколько не умалял тот факт, что он не принимал её взгляды и считал их ничтожной выдумкой. После своего визита в Кембридж он стал лучше понимать её, увидел, что она ведёт себя честно и естественно. Да, в её венах текла дурная кровь шарлатана, и её занимала смешная идея, что молоденькая девушка может руководить целым движением. Но её энтузиазм был искренним, её иллюзии чистейшими, а эта мания искусственно взращивалась в ней людьми, которые собирались её использовать, и которых Бэзил Рэнсом считал сумасшедшими. Она была трогательной невинной жертвой, не осознававшей тех губительных сил, которые стремились уничтожить её. И эта мысль об уничтожении в сознании молодого человека была неразрывно связана с мыслью о спасении. Для него она была единственной, кому он мог открыть бесконечный кредит своего сострадания. Он жаждал страдания и был готов страдать с упоением.