Минуту мы стояли в тишине, отчего-то ожидая, что Рубчик проснётся, но всё было тихо.
Для пущей уверенности братик присел на диван, попрыгал на скрипящих подушках:
– Рубчик, ку-ку? Не, не слышишь меня? Нет? Ну, отдыхай…
– А ты на балкон беги, – обратился он ко мне. – Прикинься там… не знаю… пепельницей.
В дверь уже звонили.
На балконе я спрятался под столиком, накрывшись сверху старой, лежалой занавеской. Сначала происходящее казалось мне глупым, потом смешным, потом я заскучал: братика всё не было. Сделав себе щель в складках материи, я попытался одним глазом рассмотреть хоть что-нибудь за стеклом балконной двери, но не увидел ничего. Попытавшись привстать, дабы увеличить обзор, ударился головой о дно столика: многочисленные стеклянные банки и склянки на столе разнообразно зазвенели. В то же мгновение балконная дверь открылась, и показался крупный молодой человек неприветливого типа. За его спиной маячил братик, который гостю был как раз по плечо.
Молодой человек смотрел прямо в мой сумасшедший глаз, не моргающий меж складок жёлтой и пыльной занавески.
– Звенело что-то, – сказал он, удивительным образом не замечая моего чёрного зрачка.
– Это в голове у тебя, – ответил братик неприветливо. – Давай вали отсюда, нет тут никого. Покури в машине, развлеки себя как-нибудь, пока никто не видит. Бродишь тут как маленький.
Молодой человек глянул на братика сверху вниз и ничего не ответил, и правильно сделал.
Снова хлопнула входная дверь, на балконе появился братик с кривой ухмылкой на лице, присел на корточки, заглянул под столик.
– Привет, леший, – поприветствовал он меня шёпотом, заглядывая в глаз. – Какие планы?
– Никаких. Я не буду, – твёрдо ответил я, не снимая с головы занавески.
– Ну ты поморгай тут ещё, подумай, – посоветовал он мне и вышел.
Посидев с минуту, я с раздражением снял с головы пыльную ткань, достал из кармана сигареты, нащупал, не видя, банку на столике, снял её и приспособил в качестве пепельницы, поставив рядом.
Медленно выпустил дым, стараясь не прислушиваться и всё-таки слыша что-то невнятное, неясное, размеренное, происходящее в комнатах.
Потом раздался женский смех: очень приятный, глубокий и радостный.
Путаясь в занавеске, я вылез из-под стола и встал у балконной двери. За шторами в комнате было не разглядеть ни спины, ни пятки. В две затяжки я докурил сигарету и бросил её в банку, с остервенением плюнув сверху и получив в ответ пеплом в глаза.
В комнате больше никто не смеялся, и вообще ничего не было слышно.
Давно я не чувствовал себя так дурно, даже захотелось прыгнуть с балкона: не то чтоб разбиться, а просто чтоб не торчать тут.
Посмотрел на прохожих, слоняющихся туда-сюда. Снова торопливо покурил. Потом опять прилип к стеклу оконной двери и подумал, что выражение моего отражённого лица, наверное, было такое, словно я сейчас заскулю и даже завою чуть-чуть.
Но завыл не я.
В квартире раздался истошный вопль, долгий, пронзительный и разнообразный.
Первым побуждением было рвануться в комнату на помощь, даром что спустя мгновение я догадался, кто кричит: это Рубчик, чёрт его подери!
Братик и его гостья явно, скажем так, разлучились – это было понятно по интонациям их всполошённых голосов.
Я увидел, как братик в красивых семейных трусах и просторной майке, не забыв надеть тапки, пошлёпал в комнату к заходящемуся в крике Рубчику, а следом, голенькая, выбежала его спутница. Она встала у дверей на цыпочках, пытаясь понять, в чём дело, тем более что Рубчик начал хрипло рыдать и кликать свою маму, громко ударяя коленями о дно дивана.
Девушка была стройна и черноволоса, к тому же у неё оказались крепкие нервы: не дожидаясь, когда братик разберётся с источником крика, она легко упорхнула в ванную комнату, даже своих лёгких тряпочек не прихватив. Лица её рассмотреть не удалось.
Раскрыв балконную дверь, я кинулся к братику. Заперевшись в малой комнате, мы раскрыли диван и увидели Рубчика.
На лице его разом, в доли мгновения, сменилось несколько неизмеримо глубоких эмоций: исчез чёрный, кромешный ужас, пришла лёгкая надежда и следом выглянуло удивление, ещё не рассеяв, впрочем, страха.
– Вы… Вы откуда?
– Хули ты орёшь, Рубило? – спросил братик злым шёпотом. – Хули ты орёшь?
– Мне приснилось, что я в гробу! – сказал Рубчик таким высоким голосом, каким не говорил никогда – я по крайней мере не слышал. – В гробу! Я не в гробу?
Он сел в ящике для белья и огляделся.