– А если девки передохнут? – спросил я, тронув носком ботинка замоченную собачатину.
Рубчик смерил меня презрительным взглядом. Настолько презрительным, что я сам себя осмотрел вслед за ним. Ничего особенного, достойного столь сильного презрения, на себе не приметил.
– Никто ещё от мяса не умирал, – сказал Рубчик.
– Тоже мне мясо, – посомневался я.
– А кто тогда собака? Гриб? – поделился резоном Рубчик.
Девушки собрались к обеду, очень довольные и внимательные. Пока мы знакомились, глаза их искали жареного и съестного.
Братик не стал их томить ожиданием: торжественно вынес таз, раскрыл его и любовно посмотрел на содержимое.
– Это была моя любимая порося, – рассказал он, с нарочитым кряхтеньем ставя тазик на землю. – Мы ели из одной соски.
– Такая старая порося? – спросила одна из пришедших к нам. – Или ты до сих пор пьёшь из соски?
– Ну, хорошо, хорошо, – согласился братик, весело сморгнув. – Ели из одной миски…
– Чего ели-то? – не унималась гостья.
– Баланду, чего, – неприязненно вставил Рубчик, нанизывая смачные куски на самодельные, из заточенных прутьев, шампуры.
– А пахнет вкусно, – сказала вторая, приблизив лицо к готовому шампуру, который Рубчик ей безбоязненно передал, истово уверенный в качестве своей работы.
Меня передёрнуло.
Девушка приладила шампур над костром. Братик ещё с утра предусмотрительно принёс с речки рогатки, которые местные рыбаки навтыкали для своих нужд. Девушки, числом три, рассевшись возле Рубчика, стали принимать у него шампуры и размещать на рогатках мясные ломти, издавая обычные в таких случаях восклицания:
– Ой, горячо! С-с-с… Обожглась.
– Какой кусок огромный… Подгорит. Рубчик, давай его напополам разрежем.
– А это мой будет шампурочек. Сиротский. На полпуда весом…
– И вот я говорю, – поддерживал разговор братик. – Матушка наша кормила порося молоком и мёдом, и он рос розовый, как мандарин. Всё понимал, отзывался на имя…
– А как его звали? – вполне простодушно поинтересовались у братика.
– Тобик, – не сдержался я.
Братик дёрнул щекой и сделал мне глазами внушение.
– Летом мы гуляли с ним по лесу, – продолжил он. – А зимой он катал меня на санках.
– Странная какая-то свинья, – усомнилась одна из девушек.
– Да он шутит! – воскликнула вторая.
– Здесь вообще все шутят, – вновь не стерпел я.
Нанизав всё мясо, Рубчик ушёл в дом и вернулся с огромной бутылью самогона. Девушек, судя по всему, напиток вовсе не смутил – с таким обильным шашлыком они готовы были пить всё что угодно.
Я подошёл к пустому тазику и с лёгким содроганием заглянул в него, искренне ожидая увидеть забытый на дне огрызок волосатого, с рыжиной хвоста.
Мы вынесли из дома лавки и табуретки, расселись у костра, причём одну из девушек Рубчик посадил себе на колени, вторую приобнимал рукой, а на третью, доставшуюся братику, смотрел с откровенным любопытством.
Я налил себе самогона и выпил один, пока собравшиеся звякали железными тарелками и укладывали себе хлебца и лука к шашлыку, который уже был на подходе, отекал мягко и томительно.
Я отчётливо слышал запах конуры.
К забору подбежала собака, принюхалась и неожиданно залаяла на нас.
«Совсем, что ли, сдурели, мать вашу, людоеды», – примерно так я перевёл себе её лай.
– Кыш! – сказали взвизгнувшие и вздрогнувшие девушки.
– Кыш! – повторил в тон им тонким голосом братик и запустил через забор весомым камнем.
Собака в ужасе присела, а затем резво убежала рассказывать собратьям, какой тут беспредел творится: дикари понаехали, ничего святого.
– Ну что, – сказал Рубчик, – шашлык готов!
Он ссадил с себя и на минутку оставил девушек, присел к огню, не переставая, впрочем, иногда коситься в сторону новых подруг, будто пугаясь, что их унесёт сквозняком или всех разом присвоит братик.
Но девушки сидели твёрдо и смотрели вожделённо в огонь. В огне потрескивало мясо, тёмное и с виду крепкое настолько, что происхождение его было очевидным.
– Я не буду это есть, – повторил я сквозь зубы, присев напротив Рубчика.
– Только попробуй, – с угрозой ответил Рубчик.
– Даже пробовать не буду, – ответил я.
Рубчик поднял вверх шампур, принюхался и сообщил:
– Знатный зверь.
Неподалёку от дома раздался печальный собачий вой.
– Если она не заткнётся, шашлык у нас будет каждый день, – сказал негромко Рубчик и начал раскладывать куски по тарелкам. Мне тоже положил, сволочь.
Вой не смолкал.