Дёрнув щекой, сел и черноголовый. Налил себе водки и тоже выпил один, минуя меня. Склонил голову, и темя его высветилось холодной бронзой.
– Ты зачем меня позвал сюда? – горько спросил черноголовый, не поднимая глаз.
– Ты зачем меня позвал сюда? – злобно спросил белоголовый, ловя мой взгляд.
– Видимо, сегодня поминки, – сказал я и тоже выпил не чокаясь.
Мои друзья встали и вышли, я не смотрел в их спины.
Кликнул официантку и пожаловался на больное горло. Она кивнула удивлённо и внимательно.
– Вы не могли бы мне принести бутылку горячей водки? – попросил я.
– Хорошо, мы подогреем, – ответили мне.
Подогрели и принесли. Ботинки уже стояли возле ног, пустые, твёрдые и неприветливые. Перенеся их на стол, я начал разливать водку поочерёдно то в один, то во второй, то в один, то во второй. Запах пота, кожи и водки тошнотворно смешался и завис над столом.
– Молодой человек, что вы делаете? – вскрикнула официантка, подбегая ко мне.
Поднос был полон грязной водкой.
Появились вышибалы и ласково взяли меня под руки. Ботинки чернели на столе, я несколько раз оглянулся на них, словно ожидая, что они пойдут вслед за мной. Но этого не случилось.
Тяжёлая дверь взмахнула предо мной, отпуская в огни, и в гам, и в суету.
Я вышел босиком в Москву. Я первым написал этот рассказ. Я выиграл.
Смертная деревня
Рыбалкой меня было не соблазнить, я нахожу это занятие нелепым – стоять у реки с оловянными глазами, сжимая деревянную палку, и ждать, когда к тебе приплывёт рыбка. Я ещё могу в сильно пьяном виде подурить с бреднем по прибрежным кустам, но это должно каким-то иным словом называться: с бреднем не рыбалка уже, но охота.
Хотя охоту я тоже не люблю. Я люблю лежать на песке, чтоб повсюду солнце, а песок белый и горячий.
– Песка там вообще до фига, – ответил братик мой Валёк. – Будешь лежать, как в песочнице. Поехали, а то мне скучно одному.
– Напьёшься со своим другом, и будете за тюрьму говорить, – вяло отнекивался я. – Мне не нравится, когда так много про тюрьму. Я там никого не знаю.
– Не будем, – пообещал братик. – Тюрьма в тюрьме надоела.
Он не сказал мне, что электричка шла вовсе не до той деревни, где обитал его дружок, с которым сидели вместе, – от остановки нужно было ещё шевелиться пару часов.
Добравшись до вокзала в своём городе, мы сразу отправились за пивом в ларёк; тем временем медленно и равнодушно ушла наша электричка, которую мы почему-то не заметили. Чокнулись двумя пузырями в её честь. Выпили ещё по четыре, взяли в дорогу шесть и едва успели на следующую электричку.
Вагон был душный, и мы проветривали головы, высовывая их в окно – так, что вскоре рожи наши стали не только пьяными, но и пыльными.
Потом присели передохнуть на лавочку, допили пиво и развеселились вконец на какого-то прохожего, печалившегося на платформе. Он успел погрозить нам ледащим кулачком.
– Ё! – сказал братик, когда мы тронулись. – А это наша станция была…
Я потряс пустой бутылкой, подняв её над башкой и раскрыв рот. Мне не капнуло.
– Ничё, – сказал братик. – Одну станцию назад открутим.
Мы вышли на пустом полустанке, перепрыгнули на встречные пути, нашли на столбе ржавую железяку с расписанием поездов и обнаружили, что следующая электричка будет через полчаса.
– Пешим ходом? – предложил братик. – В ломак торчать тут.
– А пошли.
Сначала мы бодро топали по путям, но шпалы, как водится, были уложены так, что под обычный шаг вовсе не подлаживались, – нога всё время сбивалась.
Спрыгнули на гравий насыпи, но там разъезжались ноги, и мы сбежали на полянку, а потом и вовсе пошли леском наискосок.
– Вон там его деревня! – сказал братик и неопределённо показал куда-то в сторону уже не полдневного, а мягко рассеивающегося солнышка. – Ща мы коротнём. Как раз на огород к моему корешку выйдем.
В лесу было сумрачно, тихо и много паутины.
Сплёвывая паутину и пауков, мы беззлобно переругивались.
– Рыбалка… Рыбалка у них…. – ворчал я. – Ночью будете рыбу ловить?
– А чё? – дивился братик. – Ночью самый клев. Рыбу ночью на хавчик пробивает. Как после подкурки. Мы половим, а ты в песке полежишь. Ты же хотел, да? Вот будешь всю ночь в песке лежать, как весло.
Так и шли, беседуя. Немного попели добрых песен. Потом часок помолчали раздумчиво. Потом начали волноваться.
– Мы ведь заблудились, Валёк, – сказал я братику, в сотый раз ломая сучья, лезшие всеми пальцами прямо в глаза.
– Ага, – признался братик.