Пьеро возвратился во Флоренцию 8 ноября и сразу же натолкнулся на прием, который не сулил ничего хорошего. Страсти накалились до предела. Ему открыто бросали обвинения в предательстве, в глаза называли трусом. На что он надеялся – трудно сказать, видимо, лишь он один в городе не понимал, что может произойти в самом ближайшем будущем. Он даже не соизволил посетить Синьорию. Тогда гонфалоньер Пьеро Каппони предложил созвать Совет семидесяти и потребовать от Медичи отчета о его переговорах с Карлом. Естественно, весть об этом разнеслась по городу, а в дом на виа Нуова ее принес Симоне, который всегда был в курсе дел. Он торопился – спешил со своими «плаксами» к палаццо Веккьо и приглашал с собой Сандро, но тот не пошел: зная характер сограждан, он предвидел, куда движется дело. Перекинув через плечо белый балахон и водрузив на голову капюшон, Симоне поспешил к своим товарищам.
Собравшийся совет пригласил Пьеро и потребовал объяснить, по какому праву он раздаривает владения города, на каком основании и с чьего согласия ведет переговоры с иностранцами и почему он не явился в Синьорию по возвращении в город. Пьеро начал путаные объяснения, которые в итоге свелись к тому, что он, как правитель Флоренции, волен поступать так, как считает нужным для блага города. Тон его становился все более заносчивым, хотя он должен был бы заметить, что в зале закипает недовольство. Пьеро так и не понял, что он вызван в палаццо Веккьо вовсе не для приветствий и здравиц. В самом патетическом месте его речи он неожиданно был прерван Каппони, который встал и заявил, что настала пора положить конец правлению «мальчишки» и передать город в руки опытных государственных мужей. Прений не было – предложение поддержали все. Пьеро начал было протестовать, но его не стали слушать. В ярости он выскочил из зала, а совет принял решение объявить его предателем и поставить вне закона. Затем была сформирована делегация в составе пяти человек, в которую включили и Савонаролу, – она должна была встретиться с королем и исправить то, что еще можно было исправить.
Это была самая бурная, самая бессонная ночь со времен памятного мятежа 1478 года. Город не спал, жребий был брошен, пути назад не было, и к утру каждый флорентиец должен был сделать свой выбор. Несмотря на запрет, почти во всех домах горели огни. К рассвету Флоренция была готова ответить на вопрос, с кем она связывает свою дальнейшую судьбу. Принял решение и Пьеро деи Медичи. Утром 10 ноября он появился перед палаццо Веккьо со своим отрядом наемников и потребовал впустить его в здание. Через закрытую дверь ему ответили: он может войти во дворец, но только один, без оружия и через боковой вход. Пьеро отказался, забрал свое воинство и отправился на виа Ларга. Он не успел дойти до своего палаццо, как над Флоренцией загудел колокол башни Джотто. Горожане стали стекаться к площади перед Синьорией. Там они услышали, что совет объявил Пьеро изменником. Появившийся перед толпой безвестный монах-доминиканец – Савонарола еще ночью выехал на переговоры с Карлом – благословил собравшихся. Толпа качнулась в сторону виа Ларга, мгновение помедлила и вдруг рванулась вперед, увлекая зазевавшихся, выплевывая изувеченных и раздавленных, разрывая рты криком: «Народ и свобода!» Мелькали белые рубахи и куколи «плакс», вздыбились копья, косы, железные прутья, заколыхались кресты в руках «ангелов в белых одеждах». Толпа катилась, пополняясь прибывавшими из боковых улиц.
Из палаццо Медичи выскочил кардинал Джованни вместе с «головорезами» Орсини и заорал боевой клич Медичи, но его никто не подхватил. Толпа ломила напролом. Джованни и наемники юркнули за двери палаццо. Здесь он узнал, что его брат с Орсини и несколькими слугами уже покинули дворец, чтобы успеть проскочить, пока Синьория не распорядилась закрыть городские ворота. Джованни последовал их примеру. Он попытался найти убежище в монастыре Сан-Марко, но его туда не пустили. Два дня кардинал прятался в городе, а потом, надев сутану простого монаха, выскользнул за ворота и скрылся. Весь вечер над городом гремел набат колокола, временами прерываясь, потом, словно накопив ненависть, снова начинал гудеть. В предместьях уже полыхали виллы Медичи, а в городе толпа утоляла свою ярость, громя дома друзей Пьеро.
Сандро не откликнулся на набатный зов: как бы неприязненно он ни относился к Пьеро, тот все-таки принадлежал к семейству, много сделавшему для него. Оставшись дома, он не находил себе места – то бесцельно бродил по комнатам, заходил в мастерскую, невидящими глазами рассматривая накопившиеся в ней картины, то сидел перед потухшим очагом, уставившись в него. Под утро пришел Симоне, белый балахон которого в некоторых местах был запачкан кровью. Буркнув, что все кончено, он повалился на постель и заснул мертвецким сном. Сидеть дома стало невмоготу, и Сандро, набросив плащ, отправился к месту главных событий.
Палаццо Медичи ощерилось разбитыми окнами, у его стен валялись обломки мебели, разбитые рамы картин, домашняя утварь, обрывки одежды и прочий хлам, который всегда оставляет за собой разбушевавшаяся толпа. У взломанных дверей стояли стражники – Синьория, как только ей стало известно, что бунтовщики ворвались во дворец, направила туда всю городскую стражу, оказавшуюся в наличии, чтобы спасти имущество Медичи, ныне ставшее достоянием республики. Лишь с большим трудом – не без помощи «плакс» – людей вытеснили из дворца, но многое уже было погублено: не имея возможности излить свой гнев на хозяевах, восставшие отыгрались на их имуществе. Теперь слуги Синьории были заняты сбором уцелевшего, чтобы отправить на хранение в городские склады.
Сандро подвернулся кстати: нужен был человек, сведущий в живописи – ведь не всякие картины достойны охраны властей. Лишь по этой причине ему удалось проникнуть внутрь палаццо. Страшное зрелище и чудовищные звуки: под ногами хрустели осколки посуды, стекла витрин и смальта разбитых вдребезги мозаичных столиков, сквозняк играл разорванными книгами и рукописями, работавшие небрежно отбрасывали ногами лохмотья разорванных картин. И так везде – где меньше, где больше – в комнате, где он прощался с Джулиано, в кабинете Лоренцо, где он не раз вместе с другими слушал, как Великолепный читает свои стихи и новеллы, в столовой, где иногда собирались члены Платоновской академии. Руины его молодости и зрелости… Симоне был прав, когда изрек, что все кончено! В буфетной какой-то француз, истошно крича и размахивая охапкой бумаг, другой рукой старался вырвать из рук служителя золотой кубок. Это был сьер де Бальзак, квартирмейстер короля – мешая французские и итальянские слова, он требовал возмещения ущерба, нанесенного ему закрытием банка Медичи в Лионе. Мерзкая картина мародерства, хруст стекла, шелест бумаги…
На улице было не радостнее – из внутреннего дворика палаццо выволакивали статую Донателло «Юдифь и Олоферн». Это тоже было решение Синьории: перенести Юдифь из дворца Медичи, что на виа Ларга, в палаццо Веккьо. Через год в ознаменование годовщины изгнания Медичи на ней было приказано выбить надпись: «Exemplum Salutis Publicae Cives Pusuere MCCCCXCV» – «Поставлена гражданами как пример общественного блага. 1495 год». К этому времени фреска Сандро, изображавшая повешенных мятежников, по приказу Синьории была сбита со стены палаццо Веккьо. Все поистине было кончено – золотой век Медичи канул в Лету. Это было, пожалуй, самое сильное потрясение, пережитое Сандро. Он считал его последним, но как порой заблуждается человек!
Во Флоренции наводили порядок, а на полпути к Пизе флорентийская делегация торговалась с Карлом. Французы наотрез отказались что-либо менять в договоренности с Пьеро – им было безразлично, с согласия Синьории или вопреки ей бывший правитель Флоренции пошел на уступки. Они сохраняли за собой все отторгнутые ими области, но в конце концов все-таки согласились возвратить их после того, как Карл войдет в Неаполь. Но Пиза не подпадала под эту договоренность. На упрек флорентийцев французы ответили, что произошло недоразумение: Карл не знает итальянского языка, а его кивок головой был неправильно истолкован. В итоге Флоренции все-таки надлежало выплатить королю сто двадцать тысяч дукатов и она должна была принять его в своих стенах как почетного гостя.