Фрол Терентьевич медленно перевел взгляд с мониторов на жену. Его густая бровь вопросительно поползла вверх.
— Алевтина? — в его голосе прозвучала холодная нотка удивления. — Разве в нашем доме закончилась прислуга? Почему ты сама носишь подносы, словно горничная?
Супруга мягко улыбнулась той самой нежной улыбкой, которую репетировала десятилетиями.
— Просто хотела сделать тебе приятное, Фрол, — проворковала она, ставя поднос на край его рабочего стола. — Ты заперся в кабинете, весь в делах, в заботах клана. Я решила сама приготовить твой любимый руссиано. Захотелось провести пару минут в тишине и выпить кофе вместе с любимым мужем. Разве это преступление?
Князь ничего не ответил. Он молча, с непроницаемым лицом сфинкса, наблюдал за тем, как Алевтина Сергеевна склонилась над столом. Как её изящные пальцы взяли молочник. Как белая струйка молока закрутилась в темной глубине руссиано. Как она аккуратно зачерпнула серебряной ложечкой порцию сахара, опустила в чашку и принялась неторопливо, с тихим мелодичным звоном, размешивать напиток.
Ну прямо-таки идеальная картина семейной жизни. Тишь и гладь, как на поверхности красивого пруда.
Ага! Это если не знать, какие черти водятся в этом омуте!
— Скажи мне, душа моя, — нарушил тишину Фрол Терентьевич, когда ложечка опустилась на блюдце. Его тон был обманчиво мягким, почти ласковым. — Эта трогательная забота… это попытка загладить свою вину за неудавшееся нападение на младшего Ярославского?
Дзинь!
Чашка в руках Алевтины Сергеевны предательски дрогнула, ударившись о блюдце. Горячие коричневые капли кофе с молоком брызнули через край и безжалостно запятнали перламутрово-белый маникюр.
В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина.
Алевтина Сергеевна поспешно поставила чашку на стол, достала из кармашка платок и принялась оттирать пятна с пальцев. Её лицо слегка искривилось, но она тут же взяла себя в руки, нацепив маску искреннего недоумения.
— О чем ты говоришь, Фрол? — она нервно рассмеялась, не поднимая на мужа глаз. — Какое нападение? Какой Ярославский? Я весь вчерашний день провела в спа-салоне, а потом у модистки… Ты же знаешь, я совершенно не лезу в твои родовые дела.
Князь Долгополый откинулся на спинку кресла, хмыкнул и медленно, с явным разочарованием, покачал головой.
— Плохо играешь, Аля. Очень плохо. Стареешь, — он вздохнул, сплетая пальцы на животе. — Видишь ли, когда этот сопляк Елисей раскидал в парке основную группу нанятых клоунов, двое проявили чудеса сообразительности и бросились наутек. Службу безопасности Ярославских они миновали, а вот мои люди их перехватили.
Алевтина Сергеевна замерла, прижав испачканный платок к груди. Краска стремительно покидала её лицо.
— Их допросили, — буднично продолжил Фрол Терентьевич, словно обсуждал котировки акций. — Очень обстоятельно допросили. Узнали много интересного про бар «Тёмная лошадь», про щедрую даму в маске и про её очаровательные ручки с перламутровым лаком. Правда, после допроса этих двоих пришлось убрать. Прикопать в лесочке. Чтобы они, не дай бог, не распространялись о том, в КАКОМ месте им задавали вопросы и чей приказ они выполняли в том парке.
Он резко подался вперед, опираясь локтями о стол. Холод в его глазах сменился свинцовой тяжестью.
— А теперь ответь мне, жена: почему ты меня ослушалась? Зачем начала своевольничать? Я же ясно сказал: Елисей Ярославский сейчас — фигура на моей шахматной доске. На моей! У меня всё под контролем, всё продвигается ровно так, как надо нашему роду. Твоя жалкая выходка с наёмниками могла сорвать мне комбинацию, которую я выстраивал месяцами!
Алевтина Сергеевна задышала часто и прерывисто. Идеальный образ покорной супруги рассыпался на глазах. Губы задрожали, а в глазах блеснули злые, истеричные слезы.
— Я… я не могла иначе! — голос княгини сорвался на визг. Она скомкала платок в кулаке. — Да, я нарушила приказ! Но ты не понимаешь, Фрол! Эта обида… она не перестает терзать меня изнутри! С тех самых пор, как Ярославские унизили нашу семью, как они смотрели на нас сверху вниз! А теперь этот щенок вдруг начинает строить из себя героя⁈ Я хотела, чтобы он сдох в какой-нибудь грязной подворотне! И чтобы Святослав захлебнулся горем!
Она тяжело дышала, грудь высоко вздымалась. Признание вырвалось наружу, оставив её опустошенной и жалкой.