В лицо ударил теплый свет торшеров. Играла тихая, умиротворяющая классическая музыка — кажется, Вивальди. В просторной комнате, за уставленными мягкими подушечками столами, сидели полтора десятка студенток из благородных семей. И парочка парней, которые выглядели так, словно наглухо познали дзен.
У всех в руках были круглые деревянные штуковины. Пяльцы.
А на столах лежали горы разноцветного мулине.
Я медленно, очень медленно повернул голову к Морозову. Мой взгляд не сулил ему ничего хорошего, вот от слова «совсем».
— Миша, — проникновенно, с интонацией серийного маньяка позвал я. — А где экстремальное выживание? Где противодействие аномалиям? Что это за… кружок юных белошвеек?
Морозов густо покраснел, отчего стал похож на гигантский перец чили в студенческом камзоле.
— Ну… я мог немного… адаптировать название, чтобы ты точно согласился, — пробормотал он, отводя глаза. — Это клуб традиционного рукоделия и гобеленовой вышивки.
— Ты издеваешься⁈ — я почти перешел на шипение. — Я — боец! Я недавно десяток боевиков в парке уложил! А сегодня ты привел меня вышивать крестиком⁈ Что за подстава, человек, который смел называть меня другом?
— Елисей, ты не понимаешь! — зашептал Миша, отчаянно жестикулируя. — Знаешь, как вышивание успокаивает нервную систему? Как воздействует на концентрацию! А главное — мелкая моторика! Для того чтобы плести сложные боевые заклинания высших рангов, пальцы должны быть гибкими и послушными. Вышивка — идеальный тренажер! Да и вообще… — он вдруг смущенно потупился, — тут Настенька из параллельной группы занимается. Я ей обещал…
Всё стало кристально ясно. Великий воин Михаил Морозов пал жертвой тестостерона и пухлых губок какой-то Настеньки. А меня притащил в качестве моральной поддержки и тяжелой артиллерии. Вот жеж друг называется!
В этот момент к нам подошла руководительница клуба — мадам Элеонора Генриховна. Дама неопределенного возраста с высокой прической, похожей на птичье гнездо, и в пенсне на тонкой цепочке. Она окинула меня строгим, оценивающим взглядом.
— А, молодой человек. Михаил предупреждал, что приведет друга, ищущего душевного равновесия, — пропела она голосом, которым обычно объявляют смертные приговоры. — Елисей Святославович, если не ошибаюсь? Наслышана о ваших… бурных схватках. Что ж, агрессию нужно сублимировать в искусство. Прошу к столу. Вот ваши пяльцы, канва и базовый набор игл. Покажите нам свой богатый внутренний мир.
Я глубоко вздохнул. Надо будет впредь поаккуратнее со словом Ярославского. Обещал — сиди и вышивай. В конце концов, в прошлой жизни я зашивал носки и трусы. Что мне какая-то иголка с ниткой?
Я плюхнулся на изящный стульчик, который жалобно скрипнул под моим весом. Морозов с сияющим лицом устроился рядом, мгновенно вооружился иголкой и принялся с невероятной для его сурового вида нежностью вышивать на канве какого-то пухлого медвежонка с бочонком мёда. Выглядело это так же сюрреалистично, как если бы тираннозавр Рекс попытался сыграть на арфе.
Я взял в руки иголку. Тонкую, хрупкую, блестящую. Мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять Божественного Танто или рукоять пистолета, ощутили острый когнитивный диссонанс.
Ладно. Вденем нитку. Красную. Цвет крови и огня, очень символично.
Я прищурился, прицелился в ушко и… чуть-чуть не рассчитал усилие, рефлекторно пустив в пальцы микроскопическую каплю живицы, которая всё еще бурлила после драки. Ведь я там так и не пустил её в ход, вот сейчас и не сдержался.
Дзиньк!
Иголка сломалась пополам.
Девушка за соседним столом вздрогнула и покосилась на меня.
— Элеонора Генриховна, — вежливо позвал я. — У вас тут производственный брак. Игла оказалась бракованной. Можно мне другую.
Руководительница неодобрительно поджала губы, но выдала мне новую иглу.
Я взял её максимально аккуратно. Вдел нитку. Победа! Теперь нужно проткнуть канву. Я приставил острие к ткани и нажал. Канва оказалась на удивление плотной. Я нажал чуть сильнее. Мои мышцы, всё еще помнящие адреналин арены, дернулись.
Дзинь!
Игла разлетелась на три блестящих осколка.
— Да чтоб тебя… — прошипел я сквозь зубы.
Так начался мой личный, двухчасовой ад.
Это было хуже, чем бой с десятком наемников. Это было сложнее, чем уворачиваться от экзоскелета Косматова. Мелкая моторика? Моя моторика была заточена под сворачивание шей и пробивание грудных клеток, а не под это издевательство над здравым смыслом.
Каждый раз, когда я пытался сделать стежок, происходила катастрофа. Я либо слишком сильно сжимал иглу, и она ломалась. Либо ткань не поддавалась, я применял силу, и игла гнулась в бараний рог. Либо моя живица от раздражения начинала фонить, и нитка просто загоралась прямо у меня в руках.