Через час вокруг моего стула образовалось небольшое кладбище металлолома. Я дышал тяжело и размеренно, как перед финальным рывком. На лбу выступила испарина.
Хрясь! — восьмая.
Дзинь! — сорок вторая.
Щелк! — сто двадцать шестая иголка отправилась в утиль, перед этим на прощание воткнувшись мне в палец.
— Елисей Святославович! — возмущенно воскликнула Элеонора Генриховна, наблюдая за моими мучениями. — Что за варварство⁈ Искусство требует нежности!
— Я… очень нежен, — процедил я, вытирая каплю крови с пальца. — Просто металл нынче пошел не тот. Хрупкий. Китайский, наверное. Дайте мне последнюю. Я почувствовал вдохновение. Муза пришла.
Она с сомнением выдала мне сорок седьмую, самую толстую, «цыганскую» иглу. Ту, которой обычно сшивают паруса или седла.
— Творите, — сухо сказала она. — Но если сломаете и её…
Я не сломал. На этот раз я подошел к процессу со всей ответственностью бывшего ведаря. Я подавил в себе все эмоции, отключил живицу, превратился в бездушную машину для вышивания.
Я решил вышить то, что максимально точно отражало мое текущее состояние, мое отношение к этому клубу, к интригам аристократов, к Косматову и к миру в целом. Образ в голове был кристально четким.
Прошел еще час. За окном стемнело. В аудитории царила благостная тишина, прерываемая лишь сопением Миши Морозова, который заканчивал пришивать своему медведю розовый бантик на шею.
Я сделал последний, яростный стежок черной ниткой, завязал узелок и откусил хвост зубами.
Фух. Готово. Я откинулся на спинку стула, чувствуя себя так, словно в одиночку разгрузил вагон с углем.
Элеонора Генриховна поднялась со своего места и начала торжественный обход, оценивая работы учеников.
— Ах, Анастасия, какие чудесные ромашки, — ворковала она. — Михаил! Ваш медведь просто очарователен. В вас скрыта удивительная тонкость натуры, несмотря на ваши… габариты.
Она подошла к моему столу. Пенсне на её носу угрожающе блеснуло.
— Ну-с, Елисей Святославович. Посмотрим, ради чего мы пожертвовали ста сорока семью иглами. Что же навеял вам ваш проснувшийся дар? Какую картину нарисовал ваш внутренний мир?
Я молча, с абсолютно каменным, аристократическим лицом, поднял пяльцы и развернул их к ней.
На белоснежной канве, вышитый агрессивными багровыми и угольно-черными нитками, красовался шедевр реализма. Детализация была поразительной — я даже вышил морщинки на суставах.
Это был огромный, мускулистый мужской кулак с гордо, непреклонно и монументально оттопыренным средним пальцем.
В аудитории повисла тишина, какую можно встретить только в вакууме.
Пенсне Элеоноры Генриховны соскользнуло с её носа и со звоном повисло на цепочке. Девушка за соседним столом тихо пискнула и прикрыла рот ладошкой. Морозов, заглянув через мое плечо, издал странный звук — не то подавился слюной, не то попытался хрюкнуть, чтобы не заржать в голос.
Руководительница клуба начала медленно покрываться красными пятнами. Её грудь вздымалась, как кузнечные меха.
— Я… я… Что это такое⁈ — задохнувшись от возмущения, выдавила она, тыкая дрожащим пальцем в мой гобелен. — Что за непристойный, вульгарный, оскорбительный жест⁈ Вы в храме искусства, Ярославский!
— Элеонора Генриховна, ну что вы, право слово, — я изобразил на лице искреннее оскорбленное недоумение. — Какой жест? Это древний, глубоко символичный оберег! Называется «Вектор Направления Негативной Энергии».
Я поднялся, обводя аудиторию взглядом лектора, выступающего перед неразумными аборигенами.
— Смотрите сами, — я указал на вышивку. — Центральный, возвышающийся перст символизирует Мировое Древо, ось мироздания, стремящуюся к небесам. А согнутые, прижатые к ладони остальные пальцы — это покорность базовых, низменных человеческих страстей перед лицом абсолютной воли. Этот оберег отпугивает злых духов, порчу и… назойливых идиотов. Глубочайшая философия, между прочим. Чистый постмодернизм.
Девочки на задних партах уже не скрываясь хихикали в кулачки. Морозов стал багровым и трясся в беззвучной истерике, уткнув лицо в своего вышитого медведя.
Но Элеонора Генриховна искусствоведения не оценила.
— Вон! — завизжала она так, что хрустальные плафоны на люстре жалобно звякнули. — Вон из моего клуба! Немедленно! Вы — грубый, неотёсанный человек, Ярославский! Вы с позором изгнаны из клуба традиционного рукоделия навсегда! За грубое попрание эстетических, моральных и этических норм Академии!