Глеб нахмурился, вспоминая, с каким лицом Любава отходила от столика этого выскочки Ярославского. Как задумчиво улыбалась…
Он не потерпит, чтобы какой-то хмырь встал между ним и его целью! Пусть даже эту цель подсказал отец!
Как настоящий мужчина, он никому не позволит уводить свою женщину!
— Да будет так! И пусть они исчезнут!
Особняк Ярославских встретил нас усиленным патрулем. Как я и приказывал, Гордей превратил дом в неприступную крепость. По периметру забора теперь гуляло легкое марево защитных щитов, а на крыше дежурили снайперы с тепловизорами.
Едва я перешагнул порог, как меня чуть не сбила с ног Матрешка. Эта «нянька» сразу запричитала, всплескивала руками и перекрестилась, глядя на мой изодранный камзол.
— Батюшки-светы! Елисей Святославович! Живой! — она попыталась отряхнуть меня, но лишь размазала грязь. — Да на тебе же лица нет! А я ванну горячую набрала, с травами целебными, как доктор прописал!
— Спасибо, Матрена, — я устало улыбнулся, похлопав её по плечу. — Но это лишнее! Я бы сейчас лучше в баньку сходил, попарился.
— Сей же час велю истопить! Вот…
— Не надо. Ванна так ванна! Я помоюсь и покемарю пару часиков, а то подустал что-то.
Я с трудом поднялся по мраморной лестнице, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от пережитого перенапряжения. Ванна оказалась поистине королевской. Горячая вода, настоянная на восстанавливающих сборах, смыла с меня грязь, пот и запах мертвечины. Я лежал, закрыв глаза, и кайфовал. Вместе с этим позволил живице медленно, ритмично пульсировать, залечивая микротравмы и восстанавливая растраченный резерв.
Впереди была неделя. Семь дней до того момента, когда я выйду на арену, чтобы поставить точку в этой истории. Но, эту неделю ещё надо пережить!
На следующий день я проснулся ближе к полудню. Организм, требовавший отдыха, взял свое. Я спустился в малую столовую, где уже накрыли плотный завтрак. Ярик уминал омлет с беконом так, словно тоже готовился к смертельному бою.
— О, проснулся, гладиатор! — прочавкал брат, салютуя мне вилкой. — Батя уже уехал по делам. Тебе наказывал, чтобы ты сегодня даже не думал напрягаться. Жрал, спал и восстанавливал ауру.
— Именно этим я и планирую заняться, — я налил себе крепкого кофе и взял тост.
В этот момент дверь столовой тихо приоткрылась. На пороге стояла Мизуки. Она была одета в простое кимоно нежно-голубого цвета. Волосы, чисто вымытые и расчесанные, спадали на плечи темным шелком. Ссадина на виске аккуратно заклеена пластырем.
Яромир тут же поперхнулся беконом и, покраснев, вскочил, отодвигая для нее стул.
— Доброе утро, Мизуки-сан! Присаживайтесь, пожалуйста!
Японка благодарно кивнула ему, но её взгляд был прикован ко мне. Она подошла ближе, её темные миндалевидные глаза были полны тревоги.
— Доброе утро, Яромир-сан, Елисей-сан… Мне рассказали, — тихо произнесла она, садясь за стол. — Гордей сказал, цто вы приняли вызов на Суд цести. От Мезинцева.
Я сделал глоток кофе и беззаботно пожал плечами.
— Новости в районе разлетаются быстрее, чем лесные пожары. Да, принял. И через неделю мы добавим к нашим владениям пару десятков автосалонов.
Мизуки покачала головой. В её глазах не было моей иронии.
— Вы не понимаете. Это ловуска, Елисей-сан. Я знаю, как работают такие люди, как Мезинцев и те, кто за ним стоит. Они сделают всё, цтобы вы не усли с арены зивым. Вы спасли мою семью. Вы спасли меня в Баласихе. Позвольте мне… позвольте мне выйти вместо вас!
Я поперхнулся кофе. Яромир рядом со мной округлил глаза до размеров блюдец.
— Что? — переспросил я, вытирая губы салфеткой.
— Я могу бросить вызов бойцу Мезинцева до официального поединка, — серьезно, с фанатичным блеском в глазах продолжала Мизуки. — По кодексу чести самураев я имею право принять удар, предназнаценный моему сюзерену. Я убью его. Дазе если мне придется отдать за это свою зизнь.
Она говорила это так просто и обыденно, словно предлагала сходить вместо меня в магазин за хлебом. Эта хрупкая девушка с железным стержнем внутри была готова умереть за меня просто из чувства долга.
В моей груди что-то дрогнуло. Что-то человеческое, теплое, давно забытое. В прошлой ведарской жизни меня предавали ученики, продавали женщины и бросали соратники. А эта девчонка, которую я знал всего пару недель, готова была лечь костьми за мою репутацию.
Я поднялся, подошел к ней и мягко, но непреклонно положил руки на её тонкие плечи.