Кстати, Михаил тоже попытался мне помочь. Он принёс бутерброды и чай в термосе. Потом удачно разбил мензурку и был изгнан прочь с пожеланием спокойной ночи.
Часы тикали, отмеряя время до рассвета. Я смешивал, фильтровал, пробовал. Мои руки двигались с «мелкой моторикой». Ну да, тут ведь не вышивка, где крестик можно исправить. Тут химия, а это уже немало!
К утру в крохотной пробирке из темного, непроницаемого для света стекла плескалось ровно тридцать миллилитров жидкости цвета расплавленного солнечного золота.
— Ну что, почти всё готово, — я поднял пробирку на свет. Жидкость внутри лениво, почти разумно переливалась, словно запертая в стекле молния. — Посмотрим, как они запоют на Арене, когда моя «зубочистка» столкнется с тяжелым мечом, а мои мышцы выдержат отдачу в пару тонн.
Я аккуратно спрятал флакон во внутренний карман камзола. Холодное стекло обожгло кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и этот мимолетный холодок внезапно, словно мощный разряд, швырнул меня на несколько десятков лет назад. В ту самую, прошлую ведарскую жизнь, где не было лабораторий с центрифугами, зато было слишком много крови под лунным светом.
Тогда моё зелье выглядело иначе — мутная бурая жижа в кожаном бурдюке, сваренная на костре из желчи молодого петуха, толченого корня папоротника и других составляющих. Но эффект… эффект был тем же самым.
Я вспомнил ночь, когда огромная, налитая кровью луна висела в черном небе. Мы с Демьяном, моим напарником и названным братом, сидели в засаде у полуразрушенной часовни на краю Муромских лесов. У местной стаи оборотней намечался «корпоратив» — они планировали завершить свое полнолуние массовой резней в ближайшей деревне.
Мы выпили то варево залпом. На вкус оно напоминало смесь скисшего пива, болотной тины и застарелого поноса. Но уже через секунду мир взорвался. Мышцы окаменели, превратившись в стальные тросы под кожей, а сердце застучало с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот проломит грудину.
— Ну что, брат, — Демьян тогда оскалился, выхватывая парные клинки. В его глазах уже плясало безумное, подогретое алхимией пламя. — Покажем этим блохастым тварям, кто в этом лесу настоящий альфа-самец?
— А давай! Только чур не меряться пиписьками с вожаками, а то вдруг проиграем, — ухмыльнулся я в ответ.
— Не проиграем — слегка подкорректируем, а потом уже и померяемся! — хохотнул Демьян. — Ну что, пора! Три, два, раз!
И мы ворвались в часовню.
Свора оборотней уставилась на нас с печатью высшей степени охреневания на мордах. А в следующий миг началась мясорубка, запущенная на запредельных оборотах. Эликсир превратил нас в ураганы смерти.
Я помню, как отрезал головы огромным, покрытым жесткой шерстью монстрам боевым ножом, пропуская сквозь пальцы мохнатую шерсть. Удары когтистых лап, которые должны были вспарывать нас от паха до горла, лишь со звонким стуком отскакивали от наших укрепленных тел.
Кровь хлестала фонтанами, заливала глаза, лилась по рукам, ногам. Мы рубили, рвали и сжигали их заживо. Воздух в часовне гудел от воя, хруста ломающихся хребтов и удушливой вони паленой шерсти.
Но оборотней было слишком много. Их «сходка» оказалась на редкость представительной — со всей округи сбежались. Мы завалили три десятка, но новые твари лезли и лезли из всех щелей, одурманенные запахом нашей крови.
Демьян всегда был быстрее меня, но в тот раз он совершил ошибку. Крошечную, микроскопическую ошибку — поскользнулся на кишках убитого вожака. И этого мгновения хватило.
Огромная черная тварь с разодранной пастью вцепилась ему в плечо. Звук рвущейся живой плоти и хруст ключицы я вряд ли когда позабуду.
Я уничтожил того оборотня на месте, но было слишком поздно.
Оборотничий яд — это жесть в чистом виде. Противоядия от него не существовало. Никакая магия не могла его выжечь. Укус высшего оборотня в полнолуние выедал человеческую душу за считанные минуты, превращая воина в безмозглую, алчущую крови химеру.
Демьян упал на колени, судорожно зажимая рану, из которой хлестала чернеющая на глазах кровь. Его лицо уже начало сереть, скулы вытянулись, а глаза… глаза начали наливаться хищным желтым светом.
— Елисей… — прохрипел он, и его голос уже сорвался на утробный звериный рык. Мышцы на его шее бугрились, кости перестраивались под новую форму с тошнотворным треском. — Не дай мне… не дай стать одним из них. Бей, брат. Бей! Слышишь⁈
Я стоял над ним, тяжело дыша, весь покрытый черной кровью и ошметками гнилой плоти. Эликсир всё еще бурлил в венах, требуя убивать, крушить и рвать, но мои руки вдруг стали тяжелыми, как свинец.