Я присмотрелся. Порезы от мечей на груди Голиафа затягивались прямо на глазах, источая тонкие струйки едкого зеленоватого дыма. Что это за хрень?.
На арене тем временем началось форменное аниме. Последние трое бойцов, осознав, что «традиционные» методы не работают, активировали свои боевые дары. Один, маг земли, вырвал из пола кусок бетона и обрушил его на голову Голиафа. Второй, огневик, выпустил струю пламени, превращая зал в духовку. Третий, использующий воздух, создал вакуумную воронку вокруг головы монстра.
Голиаф исчез в облаке пыли, огня и воющего ветра.
А Мезинцев на трибуне даже не перестал жевать свой сухарик.
Через секунду из эпицентра магического шторма вылетела огромная лапа. Она схватила мага земли за лицо и просто… вдавила его голову в пол. Бум! — голова парня ушла в бетон сантиметров на десять.
Затем Голиаф прошел сквозь стену огня. Его штаны дымились, волосы на теле сгорели, но на лице застыла жуткая, неподвижная маска восторга. Он поймал огневика за обе руки и резко дернул в разные стороны.
Я зажмурился на секунду, услышав мокрый звук рвущейся ткани… и не только ткани.
Последний боец, воздушник, попытался взлететь, используя свои вихри, но Голиаф подпрыгнул. Мать его, двухметровый мутант прыгнул вверх на три метра, как какой-нибудь ниндзя-переросток! Он поймал летуна в воздухе за лодыжку и с размаху приложил об пол, как пыльный ковер.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, сопящим дыханием победителя и тихим бульканьем пива в кружке Мезинцева. Шесть тел валялись по всей арене в самых причудливых позах.
Голиаф обернулся к Мезинцеву и ударил себя кулаками в грудь, издав победный рев, от которого у меня чуть не вылетели барабанные перепонки.
— Хорош, чертяка! — Мезинцев поднял кружку, салютуя своему монстру. — Завтра пришлю тебе еще десяток «тренажеров». Кушай, расти большой, скоро нам на Суд чести. Порадуешь императора свежей расчлененкой.
Я осторожно потянул Мизуки за рукав, подавая знак уходить. Мы скользнули обратно в вентиляцию, бесшумно, как тени забытых предков.
Только когда мы оказались за периметром поместья, я позволил себе выдохнуть.
— Ну и хмырь этот Голиаф, — проворчал я, отряхивая худи от пыли. — Читерство в чистом виде. Мезинцев вкачал в него столько химии, что он теперь наполовину периодическая таблица Менделеева.
— Елисей-сан, это цто-то другое, — Мизуки была бледнее обычного, её глаза лихорадочно блестели. — Его плоть… она мертвая и зивая одновременно. Твой нож… ты уверен, цто он пробьет такую скуру? Он зе поцти как Курганный Мертвяк, только быстрее и с мозгами.
Я остановился и достал из кармана флакон с золотистым эликсиром Морозова. Поболтал жидкость, наблюдая, как она лениво переливается под светом луны.
— Знаешь, Мизуки, в чем главная проблема больших парней? Они слишком верят в свою непобедимость. Они привыкли, что все отлетают от них, как горох от стенки. Но Голиаф — не стенка. Он механизм. Сложный, дорогой, перекачанный магией и алхимией. А у любого механизма есть предохранители.
Я ухмыльнулся, и в этой улыбке не было ничего от восемнадцатилетнего боярского сына.
— Мезинцев выставил против меня танк. Что ж, придется мне стать кумулятивным снарядом. У меня есть неделя, чтобы научиться бить не по нему, а сквозь него. Погнали домой, надо потренировать «мелкую моторику».
Мизуки посмотрела на меня, и в её взгляде страх медленно сменился чем-то похожим на азартное предвкушение.
— Я домой. Меня родители будут искать, — ответила она.
— Тебя подвезти?
— Нет, я быстрее так доберусь.
— Ну, тогда до завтра.
Она коротко кивнула и растворилась в ночи, а я направился к своей «Ладе», прикидывая в уме, сколько сил мне понадобится, чтобы превратить Божественное Танто в идеальное сверло для этой бетонной туши.
Схватка обещала быть потной. Однако, волков бояться — в лес не ходить. А мне не хотелось бояться волков.
Глава 18
Ну и какого хрена субботнее утро началось не с кофе? Не с деликатного пения птичек за прозрачным окном? И не с нежных, пробуждающих поцелуев, на которые я, признаться, имел полное право рассчитывать после весьма насыщенной ночи!
Я ведь старался почти всю ночь! Я ведь трудился, а утро…
Оно началось с того, что в мою уютную, пропитанную запахами дорогих благовоний и женского парфюма опочивальню вломились три всадника локального апокалипсиса. Мой неугомонный братец Яромир и два неразлучных клоуна из рода Рязанцевых — близнецы Борис и Всеволод.
Я сладко дрых, глубоко зарывшись в пуховые подушки и восстанавливая потраченную энергию. Тело после всех перегрузок требовало покоя, и я честно ему этот покой предоставлял. Но когда у моей кровати нарисовалась эта троица, покой закончился.