Я переместил взгляд на семейство Сато. Они в этот момент стояли на ногах, а поймав мой взгляд все четверо одновременно поклонились. Я кивнул в ответ.
Шумилова тоже хлопала в ладоши. Что-то кричала, но из-за общего рёва толпы слов было не разобрать. Сидящий рядом Глеб только презрительно скривился и уткнулся в телефон.
Я стоял на Арене, освещённый прожекторами и чувствовал, как меня покидает мощь зелья. Вместо неё приходила усталость. Огромная, всепоглощающая усталость. Не бухнуться бы в обморок! Нет! Я должен уйти отсюда победителем!
Ещё раз вскинул руку, сжав её в кулак!
Да! Я победил! И меня не утащат отсюда, как вон ту тушу. Я уйду победителем!
Медленно передвигая тяжеленные, как колонны ноги, я двинулся в сторону отца. Я чувствовал, как на бедре тихо вибрирует боевой нож. Мы снова справились. Снова смогли…
Глава 21
Адреналиновый шторм начал отступать. И на его место пришла свинцовая усталость. Ноги теперь казались отлитыми из свинца. Мышцы мелко и противно подрагивали, напоминая о том, что за любую магическую алхимию рано или поздно приходится платить.
Интересно, сколько на этот раз я просплю? Если скажу своим, чтобы не будили, то и целые сутки могу захватить.
Но я шел. Шел ровно, стараясь не выказывать ни капли усталости. Потому что сейчас я был живым триумфом своего Рода.
Смыть с себя кровь, пот и кварцевую пыль мне, собственно, не дали. Дворцовый этикет — штука суровая, но когда речь идет о немедленном вердикте Императора после Суда чести, на такие мелочи, как порванная рубашка или грязная морда, всем глубоко плевать.
Отец обнял меня на выходе. Шепнул, что гордится мной. Яромир успел хлопнуть по плечу так, что я едва не нырнул носом. Вот же засранец! Понимаю, что это он от переполняющих его чувств навернул, но ведь надо же рассчитывать силу удара!
— Господа бояре Ярославские, вас ожидает император, — обратился к нам седовласый подтянутый слуга в ливрее императорских цветов. — Мне поручено вас проводить.
Словно в довесок к его словам, к нам подошли двое гвардейцев. Впрочем, мы и так не собирались убегать, так что подобное усиление было ни к чему. Я хмуро взглянул на людей в чёрной броне.
— Это ради вашей безопасности, — проговорил слуга, словно прочитав мои мысли. — Бывали случаи, когда проигравшая сторона после боя не могла сдержать себя в руках.
Ну, если только ради нашей безопасности, тогда ладно. Мы вышли с Императорской Арены, погрузились в комфортабельный чёрный «УАЗ» с бронированными стенами. Поехали. Я даже успел немного подремать, пока мы добрались до Кремля. Этих двадцати минут хватило чтобы кое-как отдохнуть уставшим мышцам.
Нас снова повели по тем же бесконечным, слепящим золотом и мрамором коридорам Кремлевского дворца. Гвардейцы в глухой черной броне чеканили шаг немного позади. Мой отец шагал впереди, как глава Рода. Его спина была прямее корабельной мачты, а от фигуры так и веяло ледяным, монументальным спокойствием.
Шёл победитель! А это знатно сказывалось на походке.
Яромир двигался рядом со мной. Его глаза всё ещё лихорадочно блестели от пережитого азарта. Он то и дело бросал на меня восторженные взгляды, словно хотел прямо сейчас похлопать по плечу и заорать что-нибудь нецензурно-радостное, но давящая атмосфера дворца заставляла его держать язык за зубами.
И вот, знакомые массивные дубовые двери с двуглавыми орлами снова бесшумно распахнулись перед нами. Мы вошли в тот самый кабинет, в котором нас вызвали на Суд чести.
Декорации не изменились ни на йоту. Всё те же панели из красного дерева, всё тот же пушистый ковер, глушащий звуки шагов. Всё тот же тяжелый дубовый стол, за которым восседал Император Иван Вячеславович.
Слева и справа от него застыли сыновья, наследники престола — Ярослав и Мирослав. Принцесса Мария тоже была здесь. Когда я вошел, её взгляд метнулся ко мне, задержался на испачканной кровью Голиафа рубашке, и она едва заметно, одними кончиками губ, улыбнулась.
Значит, болела за меня…
В дальнем углу кабинета, в тени огромного книжного шкафа, сидела кучка людей. Бывший без пяти минут триумфатор, Константин Егорович Мезинцев, теперь напоминал бесформенную медузу, которую злой шторм выбросил на раскаленные камни. Его дорогой костюм помялся, галстук сбился набок, а лицо приобрело землисто-серый оттенок покойника, пролежавшего пару дней в теплом помещении. Он сидел на краешке стула, сгорбившись, обхватив голову руками, и мелко, безостановочно дрожал.
Рядом с ним, на соседнем диванчике, сбившись в кучу, сидели его жена и двое детей — мальчик лет десяти, и девочка помладше. Жена, ухоженная аристократка, сейчас представляла собой жалкое зрелище: бледная, с потекшим макияжем, она тихонько подвывала, судорожно комкая в руках мокрый от слез кружевной платок. Дети жались к матери. Они всхлипывали, размазывая слезы по щекам, то и дело испуганно косились на нас.