Признаюсь честно, где-то там, в самых глубинах моей души, шевельнулось неприятное, колючее чувство. Жалость? Ну да, она. Обычная человеческая жалость.
Смотреть на то, как ломаются судьбы женщин и детей — это всегда неприятно. Это бьет по нервам. Но мой внутренний ведарь, тот самый циничный, битый жизнью,прошагавший сквозь десятки лет кровавой бойни, тут же жестко одернул эти сопливые порывы.
«Жалеешь их? — ядовито прошептал внутренний голос. — А ты подумай, Елисей, хоть на секунду. Если бы тот перекачанный алхимией мутант раскатал тебя по Арене? Если бы твои мозги расплескались там на песке, на потеху толпе? Эта самая женщина и эти самые детишки сейчас бы радостно хлопали в ладоши. Они бы праздновали победу своего папаши, который на чужой крови мог нехило подняться. И ни одна слезинка не упала бы из их глаз по мертвому мальчишке из рода Ярославских».
Это была суровая правда. В этом мире, где магия сплетается с древними традициями, нет места слюнтяйству. Ты либо хищник, либо корм. И то, что эти дети сейчас плачут — это не моя вина. Это всецело и полностью вина их амбициозного, жадного и тупого отца, который решил поиграть в бога. Сначала начал выращивать нежить на своих складах, а потом попытался откусить кусок, которым и подавился.
Он сам сделал ставку в «русской рулетке». Он сам крутанул барабан. И пуля оказалась в патроннике. А потом сделал выстрел…
И кто в этом виноват? Кто виноват в том, что он, являясь предателем, решил подставить мой род под удар? Мы ведь хотели как лучше. Вроде бы даже сделали вид, что поняли проступок Мезинцева, а он…
— Господа Ярославские, прошу вас присесть, — проговорил Император ровным голосом.
Мой отец занял свое место. То самое кресло, в котором сидел прошлый раз. Мы с Яромиром сели рядом.
Фух, наконец-то можно вытянуть уставшие ноги. И не нужно пытаться спрятать возникшую от усталости дрожь. Под столом всё равно не видно.
В противоположном углу, в глубоком кресле, всё так же вальяжно и невозмутимо восседал князь Фрол Терентьевич Долгополый. Князь лениво, с почти научным интересом рассматривал свои безупречно отполированные ногти, словно всё происходящее в кабинете интересовало его не больше, чем прогноз погоды в Зимбабве.
Император медленно обвёл присутствующих взглядом. Холодные глаза остановились на съежившемся торговце автомобилями.
— Суд чести проигран, Константин Егорович, — проговорил император. — Исход поединка очевиден и неоспорим. Что вы намерены делать с этой ситуацией?
Мезинцев вздрогнул, словно его ударили кнутом. Он медленно, с трудом оторвал руки от лица и поднял на Императора затравленный, полный отчаяния взгляд. Его губы дрожали, он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем из его горла вырвался жалкий, булькающий хрип.
— Ваше… Ваше Императорское Величество… Государь… — Мезинцев попытался встать, но ноги его не держали, и он с глухим стуком рухнул на колени. — Я… я признаю свое поражение. Я признаю свою вину. Я был ослеплен… гордыней и… и глупостью.
Он пополз на коленях чуть вперед, его голос срывался на отчаянный, жалобный фальцет.
— Я своей жизнью… только своей жизнью хотел бы искупить эту вину! Смыть своей собственной кровью те неосторожные, лживые слова, что я посмел произнести в этих стенах! Я готов понести любое наказание! Казните меня! Бросьте в тюрьму! На плаху! В Опасные земли…
Мезинцев судорожно глотал воздух, по его щекам текли слезы. Он обернулся к своей семье.
— Но я молю лишь об одном, Государь! — взвизгнул он, в отчаянии заламывая руки. — Умоляю вас всеми святыми! Не наказывайте их! Не наказывайте мою семью! Моя жена… мои малые дети… они ни в чем не виноваты! Они не знали о моих делах! Сделайте со мной всё, что будет вашей императорской воле угодно, но пощадите невинных! Оставьте им жизнь!
Слушать это было тошно. Человек, который еще вчера нанимал головорезов и решал судьбы чужих людей, сейчас ползал в ногах, как червь, выпрашивая милосердие, о котором сам никогда бы не вспомнил.
Император смотрел на эту истерику с ледяным спокойствием. На его тонких губах появилась едва заметная, жестокая усмешка.
— Трогательно, Константин Егорович. Поистине, достойно театральных подмостков, — голос Ивана Вячеславовича резал, как скальпель. — О милосердии и о своих малых детях вам нужно было думать раньше. В тот момент, когда вы отправляли своих боевиков штурмовать чужую собственность, проливая кровь. Или, когда вы стояли здесь, в моем кабинете, и требовали Суда чести. А сейчас… сейчас ваши слова не стоят и ломаного гроша.