Император сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.
— Согласно древним законам Суда чести, которые вы сами так рьяно призывали исполнить, все ваши активы, ваши земли, ваши счета и жизни всего рода Мезинцевых отныне и безраздельно принадлежат победившей стороне. Роду Ярославских. И только им решать, что с вами делать.
Мезинцев замер, словно пораженный громом. Его глаза дико забегали. Он понял, что Император не даст ему пощады. Он искал хоть какую-то соломинку, хоть какой-то спасательный круг в этом море отчаяния.
И его затравленный взгляд наткнулся на князя Долгополого.
Фрол Терентьевич сидел всё в той же расслабленной позе и всё так же меланхолично полировал взглядом безупречные ногти. Для него этот спектакль с рыдающим на ковре Мезинцевым был не более чем скучной телевизионной передачей.
В глазах Мезинцева вспыхнула безумная, отчаянная надежда.
— Фрол Терентьевич! — хрипло, надрывно позвал Константин Егорович, протягивая к князю дрожащие руки. — Князь! Умоляю вас! Вы же знаете… вы же можете сказать слово! Вступитесь за меня! Вы же обещали, что всё будет…
Он не успел договорить.
Князь Долгополый медленно повернул голову. Его взгляд, которым он одарил стоящего на коленях боярина, был полон такого высокомерия и ледяного презрения, что воздух в кабинете, казалось, затрещал от мороза. Он смотрел на Мезинцева как на пятно грязи на своем дорогом ботинке.
— Я не понимаю, о чем вы бормочете, Константин Егорович, — мягким, бархатистым голосом, в котором лязгал металл, произнес князь. — Вы совершили чудовищную глупость. Вы оскорбили древний род, и вы проиграли Суд чести. Я всецело и полностью подтверждаю мудрые слова нашего Государя. Вы сами кузнец своего несчастья. Не стоит впутывать в свои грязные провалы достойных людей.
Мезинцев на секунду оцепенел. Его лицо исказила гримаса дикой, бессильной ярости.
— Ах ты… Ты, лживая тварь! — завизжал Мезинцев, брызгая слюной. Лицо его налилось дурной кровью. — Это же ты всё подстроил! Ты мне обещал защиту! Ты…!
Он попытался вскочить на ноги, судорожно сжимая кулаки, намереваясь то ли броситься на Долгополого, то ли что-то высказать.
Но он забыл, где находится.
Стоявший буквально в метре от него гвардеец Императорской охраны, до этого неподвижный, как каменный истукан, среагировал быстрее мысли. Короткое, неуловимое движение закованной в броню руки.
Глухой, тошнотворный стук.
Тяжелый приклад штурмовой винтовки с математической точностью опустился на темечко Мезинцева.
Боярин даже не вскрикнул. Его глаза закатились, обнажив белки, ноги мгновенно подкосились, и он кулем рухнул обратно. Впечатался затылком в сиденье кресла и сполз на пол. Из рассеченной кожи на голове тонкой струйкой побежала кровь, капая на дорогой ковер.
В углу истошно, на ультразвуке, завизжала жена. Дети взорвались диким, паническим криком, забившись в истерике. Мальчик попытался броситься к отцу, но мать в ужасе вцепилась в него, прижимая к себе и рыдая в голос.
— Как не стыдно ещё и меня пытаться втянуть в свои грязные игры, — вздохнул князь, покачивая головой.
Отец, сидящий в кресле передо мной, даже не шелохнулся. Его лицо оставалось маской холодного, отрешенного камня. Похоже, что он видел и не такое.
Яромир, стоящий справа от меня, зло зыркал в сторону плачущей семейки Мезинцевых. Его ноздри раздувались, он явно наслаждался зрелищем поверженного врага. В нем говорила горячая кровь молодого хищника, который дорвался до победы.
А вот я… Я понурился.
Взгляд сам собой опустился в пол, рассматривая причудливые узоры на ковре. Внутри меня всё стянуло тугим, колючим узлом.
Мне было откровенно не по нутру это зрелище. Да, Мезинцев — мразь. Да, он заслужил всё, что сейчас с ним происходит, и даже больше. Но эти визжащие от ужаса дети, эта бьющаяся в истерике женщина…
Если Император вздумал устроить показательную, жестокую порку, то почему так? Зачем этот дешевый, кровавый театр на глазах у всех? Если он хотел преподать урок своим собственным сыновьям и дочери, которые сейчас сидели с непроницаемыми лицами, впитывая каждое мгновение происходящего, то пусть бы делал это без нас.
Мне, честное слово, было бы проще прямо сейчас вернуться на Арену, выйти с ножом против еще одного такого же Голиафа, получить пару новых трещин в ребрах, чем стоять здесь в парадном камзоле и слушать этот надрывный, полный безысходности детский плач.