Детский плач…
Звук, который пробивает любую броню. Этот звук вытащил из самых глубин моей памяти воспоминания, которые я всегда старался держать под замком.
Я закрыл глаза, и роскошный кабинет Императора растворился, уступив место сырой, холодной осени в забытой богом деревушке на Урале.
Мы тогда работали в паре с Демьяном. Поступил сигнал о том, что в лесах завелась крупная стая, которая готовилась совершить нападение на людей. Мы приехали слишком поздно. Деревня пылала, превратившись в один сплошной погребальный костер. Запах горелого дерева смешивался с удушливой вонью жженого мяса и железистым запахом свежей крови. Оборотни прошлись по улицам, как газонокосилка по ромашковому полю.
Обычно эти мохнатые твари не убивали детей сразу. Они оставляли их на сладкое. В качестве десерта. Сначала они забавлялись с родителями, заставляя детей смотреть на это первобытное, кровавое безумие. Питались их липким, удушающим страхом.
Мы с Демьяном тогда ворвались в полуразрушенную, дымящуюся избу. В подполе, забившись в самый темный угол за бочками с картошкой, сидели трое ребятишек. Перемазанные в саже, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался такой хтонический ужас, что у меня перехватило дыхание. Возраст — примерно такой же, как сейчас у этих мезинцевских отпрысков.
Они даже не плакали. Они просто тихо, на одной ноте, скулили. А наверху, на остатках деревянного пола, валялись растерзанные куски того, что когда-то было их матерью и отцом.
Едва мы успели вытащить детей из подпола, укутав их в свои куртки, как снаружи раздался вой. Нас учуяли.
На нас тогда вышло полтора десятка тварей. Пятнадцать матерых, облезлых, обезумевших от крови оборотней против двух ведарей. И трое перепуганных детей за спиной. Щадить нас никто не собирался. Но и мы никого из тварей не пощадили. Это была поистине мясорубка. Мы тогда выжили лишь чудом, залив двор кровью по щиколотку. Потом вывели детей, сдали их в заботливые руки, но… этот детский скулеж въелся мне в подкорку навсегда.
От мрачных мыслей и фантомного запаха горелой шерсти меня резко вывел болезненный тычок локтем под ребра.
Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Яромир, стоявший рядом, смотрел на меня округленными глазами и незаметно, но настойчиво кивал в сторону стола.
Я моргнул, фокусируя взгляд.
Оказывается, я настолько глубоко ушел в себя, что напрочь выпал из реальности и пропустил момент, когда в кабинете наступила тишина. Тишина, в которой Император задал мне вопрос.
— Елисей Святославович, вы меня слышите? — голос Ивана Вячеславовича был спокойным, но с легкой ноткой раздражения. Он смотрел прямо на меня.
Я прочистил горло и слегка склонил голову:
— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Задумался о тяжести последствий. Не сочтите за неуважение.
— Сделаю скостку, Елисей Святославович, — сказал Государь, сцепив пальцы перед собой. — Суд чести выигран вами. Жизни, земли и судьбы рода Мезинцевых теперь принадлежат вам по праву крови и меча. Что вы, как триумфатор, намерены сделать с Константином Егоровичем и его семьей? Решайте. Ваше слово будет исполнено немедленно.
Я нахмурился.
Твою ж мать. Вот это поворот. Одно дело махать ножом на арене, где всё просто — либо ты, либо тебя. Другое дело — стоять в императорском кабинете и играть в судью Дредда, решая, кому жить, а кому гнить.
Я бросил быстрый взгляд на отца. Святослав Васильевич сидел неподвижно, но его глаза красноречиво говорили: «Твоя победа — твое решение. Не опозорься».
Я попытался было соскочить с этой скользкой темы.
— Государь… — осторожно начал я, подбирая слова. — Я всего лишь адепт первого курса. Мое дело — защищать честь рода везде, где бы то ни было. Вершить же правосудие и распоряжаться судьбами целого рода — это бремя, которое я с радостью бы уступил моему отцу, как главе семьи Ярославских. Его мудрость…
— Оставьте эти словесные кружева для балов, адепт! — резко, словно ударив хлыстом, прикрикнул Император.
Его голос зазвенел сталью. Наследники престола чуть подались вперёд.
Иван Вячеславович тоже чуть наклонился, его глаза впились в меня.
— Драться, махать ножами и бросать огненные дуги на потеху публике — это, при определенной выучке, легко. Но это удел солдат, — жестко произнес монарх. — А вот распоряжаться судьбами живых людей, принимать решения, от которых зависят жизни — это наука куда более трудная, жестокая и горькая. Вы приняли смертельный вызов. Вы победили. Извольте нести тяжесть своей победы до конца. Каков ваш вердикт?