Щелк.
Пазл в моей голове окончательно сложился.
Я посмотрел на сыновей Императора, чьи лица оставались каменными. Посмотрел на принцессу Марию.
Этот спектакль… Этот жалкий, окровавленный Мезинцев на ковре. Плачущие дети. И я, поставленный перед выбором.
Всё это было устроено не ради наказания. Это был наглядный, жестокий урок, который Император решил преподнести своим детям-наследникам. Урок анатомии власти. Он хотел показать им на живом примере, как тяжело судить людей. Как тяжело принимать решения, особенно когда ты смотришь в заплаканные, полные ужаса глаза детей.
Император хотел показать своим детям, что власть — это не только балы и приёмы. Власть — это умение перешагнуть через чужие слезы ради высшей цели.
И сейчас Император проверял меня. Смогу ли я пройти этот тест? Смогу ли я стать тем, с кем корона сможет иметь дело в будущем?
Я нахмурился, чувствуя, как тяжелеют плечи от груза ответственности. В самом деле, выбор был дерьмовым.
С одной стороны, плачущие дети, которые ни в чем не виноваты. С другой стороны… Константин Мезинцев. Лицемерная, жадная гнида, которая разводила нежить под боком у столицы, наняла головорезов, чтобы меня убить, и устроила штурм складов, где погибли несколько наших парней. Несколько хороших мужиков, у которых тоже были семьи.
И простить эту тварь я не имел никакого морального права!
Мой внутренний ведарь холодно и расчетливо взвесил все «за» и «против».
Я набрал в грудь побольше воздуха. Выпрямил спину и посмотрел прямо в глаза Императору. Мой голос прозвучал ровно, громко и без малейшей тени сомнения.
— Ваше Императорское Величество, если вы спрашиваете меня о решении, то… — я указал кивком головы на бессознательную тушу Константина Егоровича, над которой всё еще скулила жена. — Боярина Мезинцева следует немедленно лишить всех привилегий и отправить на Рубеж. В самые горячие точки, без права помилования. Пусть до конца своих дней искупает свою вину кровью, защищая Империю от тварей Опасных земель. Это мой приговор.
Я сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Однако, — я перевел взгляд на жмущихся в углу детей, — этот приговор я выношу только и исключительно для него одного. Жена и его дети не вступали со мной в смертельные дрязги. Они не отдавали приказов на убийство моих людей. Воевать с женщинами и младенцами — ниже чести рода Ярославских. Тем более, что сам я ещё не женат и детей не имею. Так что вряд ли могу распоряжаться их жизнями, не зная каково это — лишаться таких родных. Могу ли я их дальнейшую судьбу всецело и полностью оставить на Вашу, Государь, мудрую и справедливую волю? Вы лучше меня сможете распорядиться жизнями своих подчинённых. А я… я отказываюсь от прав на их жизни.
В кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал, как рядом облегченно выдохнул Яромир. Отец едва заметно, самыми кончиками губ, удовлетворенно улыбнулся. Я не только наказал виновного, но и изящно перекинул самый сложный, моральный аспект обратно на плечи монарха, выказав тем самым почтение к его власти. Подчеркнул, что только глава империи может решить такой трудный вопрос.
Иван Вячеславович несколько секунд смотрел на меня. В его стальных глазах вспыхнули искорки откровенного одобрения.
Император усмехнулся. Широко, искренне. Он прекрасно понял, что я красиво съехал с этической вилки и тем самым ещё глубже обозначил урок, который он хотел преподнести своим детям. Урок о том, что правитель должен быть жестоким и безжалостным с двумя-тремя гнилыми людьми, чтобы в будущем не погибли сотни, а то и тысячи невинных. И что это тяжёлая ноша руководителя — чтобы они готовились к ней в дальнейшем.
— Мудрое решение, Елисей Святославович. Великолепные слова благородного мужа, — произнес Император, медленно кивнув. — Корона принимает ваше решение. Я возьму на себя ответственность за жизни семейства Мезинцевых.
Он не сказал, что «рода Мезинцевых», то есть, в его голове уже созрел план наказания для отступников.
Монарх поднялся с кресла. Его лицо снова стало строгим и непреклонным. Он перевел взгляд на рыдающую женщину.
— Что касается семьи бывшего боярина Мезинцева, — голос Императора заполнил каждый уголок кабинета, не оставляя места для возражений. — Моей волей жизни жены и детей будут пощажены. Однако, боярский титул рода Мезинцевых отныне аннулирован.
Император говорил, а каждое его слово падало, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая историю целого рода.
— Герб Мезинцевых будет разбит на куски на главной площади, и на его изображение, как и на само упоминание этого рода в дворянских книгах, накладывается столетнее вето. Дабы никто не смог им воспользоваться, памятуя о бесчестной судьбе Константина Егоровича.