— Ну же, милый, не тяни… Заканчивай с ним, — промурлыкала беловолосая. Её голос прозвучал так, словно кто-то медленно ломал тонкий весенний лед тяжелым сапогом. — А знаешь, почему у этого здоровяка стальная челюсть? Он однажды посмел мне перечить! Но он всё же родной сын, поэтому я ограничилась только челюстью. И запретила её восстанавливать. Пусть знает, за что получил это наказание и помнит о нём всегда, чтобы впредь такого не повторять!
Она на пару мгновений отвернулась от экрана, переведя взгляд в дальний угол комнаты.
Мальчишка лет семи, в перепачканной сажей и кровью пижаме, сжался в дрожащий комок на полу. Он прижимался к огромной глыбе льда.
Внутри этого прозрачного монолита, застыв, как насекомые в доисторическом куске янтаря, находились мужчина и женщина. Их лица были искажены последним, немым предсмертным воплем. Широко распахнутые, остекленевшие глаза родителей сквозь толщу льда с ужасом смотрели на своего сына, словно пытались защитить его хотя бы этим мертвым взглядом.
У босых, посиневших от жуткого холода ног ребенка, выгнул спину дугой и выпустил все когти здоровенный рыжий кот. Обычный деревенский мышелов, он сейчас превратился в сгусток концентрированной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом, а в желтых, немигающих глазах горела такая отчаянная ненависть, что, будь он размером с тигра, не задумываясь вцепился бы незваной гостье прямо в белоснежную глотку.
— Не скули, мелочь. Прекрати хныкать, — небрежно бросила девушка. В её темных глазах не отразилось ни капли сострадания. Лишь ледяная пустота. — Сделанного уже не воротишь. Твои родители не захотели дать мне посмотреть всего лишь обыкновенный матч. И что? И теперь они — искусство. Холодное, идеальное и, что самое главное, очень тихое.
Она грациозно потянулась, поправила складки своего савана.
— Знаешь, в одном мире мои верные подопечные очень любили оставлять человеческих детенышей «на сладкое», — доверительно, словно делясь рецептом пирога, продолжила она. — Сначала они уничтожали вожаков человеческой стаи, потом расправлялись с теми, кто послабее, а детей всегда оставляли напоследок. И я, признаться, их прекрасно понимаю. Животный, липкий страх у детей… он придает мясу особую, терпкую пикантность. И я тебя приберегла именно для этого. Чтобы с удовольствием закусить после того, как наслажусь волнительным боем. Так что утри сопли и болей за моего мальчика активнее, если хочешь дожить до ужина. До моего ужина!
Мальчишка сдавленно всхлипнул, спрятал лицо в грязных ладошках, и худенькие плечи затряслись в беззвучном, надрывном рыдании. Рыжий кот в ответ на слова беловолосой издал низкий, утробный, вибрирующий рык.
— Ого, вы видите? Какой удар по скуле! Кровь брызнула на песок! Первая серьёзная рана! Кольчуга Души пробита⁈ Как? Что за мощь? Что за чудовище этот Голиаф⁈
— О, гляди, гляди! Началось! — вдруг с детским восторгом воскликнула гостья, резко подаваясь вперед. — Сейчас начнется самое интересное! Мой сын, мой Голиаф, сейчас закопает этого наглого щенка. Раскатает его в тонкий, кровавый блин!
На экране мутант Мезинцева, ревя от ярости, занес чудовищную лапу для сокрушительного удара. Девушка радостно, заливисто рассмеялась, обнажив в хищном оскале идеально белые, острые зубы. Мальчишке-противнику каким-то чудом удалось увернуться.
Но по мере того, как разворачивались события трансляции, её торжествующая улыбка начала медленно, словно тающий на солнце снеговик, сползать с лица, сменяясь гримасой искреннего недоумения.
Когда худой мальчишка на экране вдруг быстрым, текучим движением оказался под летящей тушей гиганта, а из-под челюсти непробиваемого Голиафа вырвалась ослепительная вспышка белого, очищающего пламени, беловолосая рывком вскочила с кресла.
— Нет! Это невозможно… — прошипела она, не веря своим глазам.
На зернистом экране Елисей тяжело поднялся на ноги. Он стоял, покачиваясь, стряхивая дымящуюся кровь со своего клинка. А её непобедимый сын, её идеальный инструмент разрушения, рухнул на песок и остался лежать бесформенной тушей.
— Да чтоб тебя разорвало! — истерично взвизгнула девушка.
Температура в комнате понизилась еще на пару десятков градусов, так что обои на стенах с сухим треском покрылись морозной коркой.
— Победа! Это невероятная победа! Господа, мы с вами только что оказались свидетелями невозможной битвы и сокрушительной победы…