— Матушка, я не хочу в монастырь! — воскликнул Андрей. — С тобой хочу!
— Вот еще! Кто тебя спрашивает, пострел? Как скажет родительница, так и будет, — строго шикнула настоятельница на мальчика.
— И все же, матушка, — ответила я. — Позволь мне остаться на неделю здесь, а потом я сама уйду.
— Не серчай, Марфа, но глупость ты глаголишь. Хотя, недельку то обдумай все хорошенько, может еще и передумаешь.
В общем, от настоятельницы я вышла мрачная и тревожная. Чувствовала, что она знает окружающую жизнь и порядки в обществе, и хорошо знает, оттого и уговаривала меня стать монашкой. Видимо, и впрямь трудно мне придется.
Монахиня Иллариония проводила нас с Андреем в небольшую келью, дала нам стеганые одеяла и подушки. Сами кровати были деревянные, на них серые матрасы, сшитые из хозяйственных мешков и набитые соломой.
Еще монахиня принесла нам два ломтя хлеба, моченые яблоки и морс в крынке. Андрей наелся и тут же лег спать. Я же, раздевшись и оставшись в одной рубахе, долго сидела на своей узкой монастырской кровати. Спать не могла.
Все думала и думала.
И впервые жалела о том, что попала в этот мир. Даже в тюрьме было не так тошно, как сейчас. И убивало даже не то, что у меня теперь нет дома, а то, что Наташенька не со мной. А еще, что на дворе XVI век. И мне, бабе, деться некуда. Это тебе не XXI век, что можно хоть кассиром в супермаркет или уборщицей устроиться, даже без образования. А в этом времени правили мужчины, и женщина была при них. А я сейчас вдова, и защитить меня некому, да и где эту службу искать?
Пока мы шли до монастыря, матушка Иллариния подсказала, что, может, меня в какую лавку возьмут служить. Там всегда руки нужны, или в дом какой богатой служанкой. Однако вольных людей не любили нанимать. Им надо было платить жалование, а крепостные все делали задаром. Поэтому особо на хорошую работу я не надеялась, но все же решила попытать счастья завтра.
Я думала о том, зачем отправила меня старуха-цыганка сюда, если я не только не нашла, как изменить судьбу своего рода и помочь больному сыну, а сама теперь нуждалась в помощи. Моя жизнь казалась мне теперь беспросветной и мрачной.
Я прилегла на постель и долго смотрела в белёный потолок кельи.
Опять вспомнила о Наташеньке. Как она там? Одна с Агриппиной. Успокоилась или нет? На глаза навернулись слёзы. Я даже не ожидала, что за этот месяц так привяжусь к девочке. Теперь я считала её своей дочкой.
Вдруг перед моими глазами всё потемнело, и меня накрыло видение.
Мы опять были с Фёдором, покойным мужем, в моей спальне. Видимо, в тот самый роковой день, когда Сидор убил его. Лицо мужа было перекошено от злобы и ярости, и он кричал:
— Говори, стерва, Наташка не моя дочь? Сознавайся!
Я же опять пребывала в теле Марфы, не могла действовать за неё, только наблюдала, как подселенец какой.
Марфа, поджав губы, молчала, чуть попятилась от мужа.
— Молчишь, падлюка? Да я и так обо всём знаю! Сидор мне рассказал всё. Да и Василиса открыла, как ты ночами к этому охальнику, братцу моему будь он неладен, бегала.
Федор начал надвигаться на меня, и я всё пятилась от него. Чуяла, что он в бешенстве.
— А ежели и так? — вдруг дерзко ответила Марфа. — Он молодой, горячий, у него глаза горят. А старый и постылый!
— Ах ты, змеюка. Вот, значит, как… Знать и не любила меня никогда?
— Нет! Я Сидора люблю!
Я в ужасе слушала Марфу и думала: «Вот дура! Зачем она всё это говорит? Только провоцирует мужа. Точно полная идиотка».
— Проклинаю! — прохрипел вдруг Фёдор. — Проклинаю твою дочь! Пусть сгинет это дитя греховное со свету этого! Проклинаю твою Наташку! Проклинаю на веки вечные!
Видение прервалось, а я испуганно захлопала глазами. Снова оказалась в тёмной монастырской келье. Сбоку слышалось сопение Андрюши, а я ощутила, как по моему виску пробежала капля пота, а по телу прошел ледяной озноб.
Вот оно! Проклятье рода.
Фёдор проклял Наташеньку, узнав, что она не его. И теперь всё встало на свои места. Именно дочка Марфы несла в себе проклятье. Через века, своим геном, передавая своим потомкам. Ведь гемофилия передавалась именно через женские особи. Именно женщины были носителями этого страшного гена.
Глава 43
На главный рынок Новгорода я поспешила сразу после заутренней, потому что всем проживающим в монастыре было положено посещать утреннюю церковную службу. Оставив сына в нашей келье, я взяла небольшой кошель и отправилась в сторону каменного кремля. Там у его подножья располагалось новгородское торжище.
Цель у меня была одна: продать мою дорогую боярскую одежду и купить что-нибудь попроще, что носили мещанки и девки из прислуги в богатых домах. Теперь носить мне дорогую одежду было некуда и не по чину. А жемчуг я оставила на совсем черный день. Было неизвестно сколько нам мыкаться еще с Андреем, пока мы не найдем место, где нам остановиться.