— Господи, какой ты разумный, Данюшка. Совсем ополоумела. Ты уж проследи, что бы одежду правильно подобрали.
— Прослежу, маменька. И, прости, Алена вперед тебя на кухне распорядилась. Пирогов напечь, да цыплят нажарить. Мишка-то, наверное, оголодал за странствия, вот ты его и накормишь. И с собой припас дашь. Жить будешь у вдовой старой тетки князя Ивана Черкасского, родственника Романовых по жене. Она глухая и почти слепая. Так что Мишку и не рассмотрит. Уедет он на следующий день утром. Не задерживай, на него за дружбу с Михаилом Романовым Салтыковы зуб точат, поэтому батя и Федор Шереметьев отсылают его с поручением. Понятно?
— Спасибо, Данюшка, разъяснил все. А то я совсем голову потеряла. Думала, сгинул Мишенька, и даже могилки от него, как от Яшеньки не осталось! Все, пусть причесывают, скромно оденусь, и на богомолье! Ты со мной не поедешь?
— Нет, маменька, отец не велел. Мишка же тайно едет. Вот, Алену могу послать, поддержит тебя. Это нормально, даже хорошо. Поехали свекровь с невесткой на богомолье. Привет от меня Мишке передай. Пошли обедать. Возок уже закладывают. Алене я скажу, пусть собирается.
Михаил ехал на удивление быстро. До Устюжена доскакали за остаток дня. Встретили его, как родного, покормили, баньку истопили, спать уложили. За ужином расспрашивали о молодом царе. Миша тезку расписал, как хорошего парня, доброго, молодого, жизнью потрепанного, почти все детство от Годунова спасавшегося, сиротой при живых родителях. Что бы чудес от него сразу не ждали, надо всех врагов изничтожить, и дух самозванцев выбить. И отца его вернуть, патриархом на Русь. С тем и расстались. Ночью к нему попыталась пролезть бывшая пассия, дочка управителя. Пришлось выгонять. Тихо и без скандала. Утром уехали рано. Дни стояли теплые, Миша тропился, успеть бы до того, как земля просохнет до Лебедяни доехать. В Сергиевом посаде еще день потерять с матерью придется. Иначе никак. Обидится, да и соскучился он. Старый воин Остроженский ехал налегке, а вот молодые так доспехов и не снимали, красовались. К обеду сопрели. Остановились перекусить и лошадей сменить на лесной полянке у ручейка. Коней расседлали, дали отдохнуть, а то даже Орлик притомился. Ничего, Бессовестный пробежался, в порядок вошел, теперь всадника повезет. А Орлик отдохнет. Миша к вечеру рассчитывал быть в Бежецке, не выходило. Молодые были наездниками неопытными, да еще в доспехе, еле доползли до привала. Он им приказал доспех снять, и ехать в одних кафтанах, иначе слягут утром и на коней сесть не смогут. Пошел умыться, и, пока лицо вытирал, разговор тихий услышал.
— Слышь, дядько Николай, княжич-то наш доспех снять приказал. Сам доспех не надел, неженка, и нас неженками считает! Как мы с ним воевать будем? Слышали, что он, как вы со свеями схлестнулись, сознание потерял. Тоже мне, воин.
— Цыц, молодой, зеленый, болтаешь, о чем не знаешь. Доспех он носить не может, железо силу чародейскую запирает. А чародей он знатный. Сам видел. Такой столб огненный сотворил в той битве, да ветром в смерч закрутил, что все свеи врассыпную кинулись. Спас, считай, нас всех тогда. А сознания лишился, потому что силы много вложил по молодости. Потом научился. Купцы рассказывали, ушкуйников пожег, любо-дорого смотреть. И силы сохранил. Так что ты княжича не хули. Знатный он чародей. Только до поры, до времени знать чужим о том незачем. Пусть думают — балованный барич едет. Потом всем сюрприз будет.
Миша усмехнулся. Прав старый вояка. Так поступать и станем, баричем изнеженным да капризным прикинемся, а в бою увидят, чего он стоит. Дар его после свадьбы вроде даже усилился, как будто их соединение с Анной не только ее силу пробудило, но и его увеличило. Вышел, как будто ничего не слышал на поляну, взял мясо копченое, ломоть хлеба, прожевал, отваром кипрея с медом, старым ратником сваренным запил, и сказал строго: