Миша слегка растерялся. Никто в крепость с грамотой на воеводство не приезжал. Он срочно отписал послание на Москву, так мол и так, нету у меня сменщика, не объявился. В свидетели своих попов взял. Через неделю примчался сам Шереметьев. Осмотрел крепость, почти восстановленный посад, похвалил за сенокос и жатву. Многие разоренные городки увлеклись восстановлением, а о кормах и хлебе и не вспомнили. Теперь у Москвы клянчат, а где Москве взять? Сообщил, что назначен воеводой в Лебедянь боярский сын Семен Леонтьев, уже месяц как должен был приехать. Сейчас за ним уже послано, но вряд ли успеют. Поинтересовался, говорил ли Миша с ксендзом о вере католической. Миша сказал, что вначале ксендз обрадовался, что может Михаила в свою веру обратить, но потом что-то заподозрил, стал юлить и такую околесицу нести, что смысла больше говорить с ним не было. Требовал сообщить его дяде, кардиналу римскому, что бы тот его выкупил. Но сдается Мише, не дядя ему кардинал, а отец незаконный. Так что забирайте его, может, за него что-то выторговать у поляков удастся. Шереметьев просидел в крепости неделю, так и не дождался сменщика махнул рукой, сказал, что спешить уже некуда. Хотел он Мишу приставить к посольству, отправленному в Англию, к королю Якову первому, что бы Михаил язык подтянул, да от акцента избавился. Подготовился к заданию следующему. А все сроки вышли, навигация заканчивается. Посольство сегодня-завтра уже отчалит из Архангельска, опоздали. И последние Аглицкие корабли с ними отплывут. Поэтому можно уже не спешить. Он сейчас вытрясет этого боярского сына из-под маменькиной юбки и пинком пришлет должность занимать. Мише теперь торопиться некуда, раньше мая навигация не откроется, так что сдаст крепость новому воеводе, и может ехать за женой. Тем более, швед вот-вот от Тихвина отступит. Потом будет время о новом деле для Михаила поговорить.
Сменщик явился в середине сентября. И Мише совершенно не понравился. Рыхлый, грузный для своих лет боярский сын из захудалого рода. А ведет себя, как будто в бархатную книгу род на первых страницах вписан. Покои воеводы, где Миша больше трех месяцев прожил ему и малы, и скудно обставлены, и обедать негде. Узнав, что Миша обедал вместе с гарнизонными старшинами, скривился, и заявил, что он панибратства не допускает, и потребовал себе отдельную трапезную. Попытался и на деньги, у неприятеля отобранные, лапу наложить, но священники не дали, Да и Михаил рявкнул, что добыча было получена при его воеводстве, так что Леонтьев к ней никакого отношения не имеет, и лапы свои тянуть к ней не смеет. Пусть считает эти деньги его, Михаила законной долей, которую он народу Лебедяни пожертвовал. И бумагу написал о том. И ковров с ладей воровских, которые они на ярмарке еще не продали тому тоже не видать, как своих ушей. Выделили самый простенький коврик, и хватит. В общем, оставлял Миша ставшую родной Лебедянь с тяжелым сердцем. Одно радовало — ушел швед от Тихвина, и может он за Анной свободно ехать.
Перед отъездом попросил его отец Серафим отвезти сироту, мальчишку прибившегося, сына незадачливого мстителя в Троице-Сергиеву лавру, в семинарию. Он уже и письмо ректору написал. Решил парень священником стать, грехи отцовские отмолить. Собрался, отцовских дружинников с собой взял, хотя барчук, в крепость назначенный и возражал. Но десятник строго сказал, что они люди князя Муромского, к младшему княжичу отцом приставленные, и от него ни ногой. Но когда выезжал, увидел в своем отряде и Николая, и Петьку с Васькой, которые тоже с ним ехали. Объяснили просто — они из дружины Шереметьева, он им велел Михаила сопровождать, они и сопровождают! Так и уехали, но Михаил оставил двух, последних голубей отцу Серафиму, предупредив голубятника, что отдает их священнику. Чтобы отец Серафим смог донести о поведении нового воеводы. Провожали Михаила со слезами, бабы с посада и слободы платочками махали, так что сам с трудом не прослезился. Парнишка от ранения оправился, на коне сидел ловко, так что хлопот не доставлял.
До лавры почти без остановок проскочили. В лавре устроили дневку, сняли комнаты в странноприимном доме, сходили к ректору семинарии, Мишина фамилия открывала все двери. Брата все знали, помнили, что келейник Филарета Симеон в миру звался Сергей Муромский. Мальчишку приняли на подготовительный год. Неграмотный. Отец Серафим, конечно, буквицы показал, но что за неполные три месяца выучишь? Михаил оставил из своих денег парню на обеспечение, да у него и свои были, от отца. Так что не пропадет. Попрощались, на следующий день с утра выехали, и к вечеру были уже у Волги. Переночевали, переправились, и вот, знакомая дорога, Бежецк, Устюжен, ярославский тракт. По нему быстро докатили до Ефимова. Потом около Горелухи свернули с тракта на Падихино, И вот уже до Рыбежки рукой подать. Сердце Мишино из груди выпрыгивало. Одно радовало, не было в этих деревушках, скрывающихся в дремучих лесах да болотах шведа. Нечего ему тут делать, только комаров кормить. И в Рыбежке было все спокойно. О никаком разбое в тех местах и не слыхивали. Дядька Денис настоял на отдыхе. Лошади притомились, Миша-то ехал о двуконь, вьюк его вез то Орлик, то Бессовестный, переименованный в Лебедяни в Беса. А остальным отдых нужен был, кормежка хорошая. Переночевали. В Рыбежку въехали рано утром, Миша сразу к старосте. Тут его и огорчили. Меньше месяца прошло с их с Михаилом отъезда, пришла весть, с купцами переданная, что семья Воеводиных сейчас в Ладоге, город от шведа очищен, там спокойно. Но убили отца Аннушки, когда обороняли крепость. Хотели ее наемники обратно захватить, братик тоже ранен, тяжело, не знают, выживет ли, и мать тяжело больна, просит Аглаю приехать и дочь привезти, проститься. Живут они в своем доме, так что все удобно, да только помирают.