– Погубит? – ничего она не погубит. Некого бояться-то!
– Ну, а он?
Данка кивнула по направлению к покою, где спал судья Борноволоков.
– Судья-то? – спросил Термосёсов.
– Ну да?
– Эка, нашла кого выкрикнуть! – воскликнул, встряхнув Данку за плечи, Термосёсов. – Ничего вы здесь не понимаете! Судья! Ну судья и судья, ну и что ж такое? Читала, в Петербурге Благосветлов редактор возлупй пребокэ своих рабочих, ну и судил судья и присудил внушение. Ольхин судья называется… Молодчина! А поп демидовский барыне одной с места встать велел, – к аресту был за это присужден, и опять, стало быть, мировой судья молодчина.
– Еще бы, – попы! Это первая гадость, – отозвалася Данка.
– Ну вот видишь, так и сотворено! Эх ты! Видишь: сама поняла!
– Да ведь у нас свой точно такой поп есть, с которым никак не справимся.
– Горлодёр?
– Как вы сказали?
– Я говорю: горлодёр, орун?
– Туберозов он называется.
– То-то: орун что ли он?
– Не орун, а надоел и никак не справимся.
– Н-ничего: до сих пор не справлялись, а теперь справимся.
– Никто не может справиться.
– Ничего, мы справимся.
– Он опирается на толпу. Он авторитет для них.
– Н-ничего, это все ничего. Как ты говоришь его фамилия-то, Туберкулов?
– Туберозов.
– Ну, я это попомню. Не высокий ли он, седой?
– Да.
– Ну я его видел, как мы через мост переезжали. Должно быть, скотина?
– Страшная.
– Это я с первого взгляда увидел. Ну ничего: уберем. В цене сторгуемся и уберем: я Ирод, ты Иродиада. Хочешь?
– Что такое?
– Полюби и стань моею.
Данка покраснела и сказала:
– Вздор какой!
– Вздор?.. Э-эх вы, жены, российские жены! Нет, далеко еще вам до полек, – вас даже жидовки опередили. Я тебе голову человека ненавистного обещаю, а ты еще раздумываешь?.. Нет, с такими женщинами ничего нельзя делать! – воскликнул он и внезапно освободил из рук Данку.
Выпущенная Бизюкина вдруг осиротела и, следя глазами за Термосёсовым, с явной целью остановить его, проговорила:
– Я ничего не раздумываю.
Термосёсов тотчас же молча вернулся, обнял Данку и, прежде чем она успела опомниться, накрыл ее рот и подбородок своею большою и влажною губою.
Данка цаловалась, но вдруг вспомнила, что все это происходит перед открытым окном, и, рванувшись, шепнула:
– Прошу вас!.. Прошу вас, пустите!
– А что? – спросил Термосёсов.
– Здесь видно все в окна.
– А-а, окна! Ну, мы подадимся, – и он, не отнимая ни своей, ни ее руки с мест, которые избрал им, переставил Данку за косяк и спросил:
– Ты мужа не боишься?
– Я?.. О нет! – воскликнула, качнув отрицательно головою, Данка.
– Молодчина! – поощрил Термосёсов и опять в другой раз накрыл Данку губою и на этот раз на гораздо большее время.
– А вы, – спросила, освободясь на мгновение, Данка. – Вы не боитесь?
– Кого мне бояться?.. С чего ты это берешь?
– Но мне… так как-то… показалось, что вы за ним ухаживаете?
– Да; так что ж такое, что ухаживаю? Да ты знаешь ли, зачем ухаживают-то? – затем, чтобы уходить. Я вот теперь за тобой ухаживаю, – добавил он со смехом, – и что ж ты думаешь, я тебя не ухожу что ли? Будь спокойна: ухожу тебя, разбойницу! Ухожу! – и с этим Термосёсов приподнял обеими руками кверху Данкино лицо и присосался к ее устам как пиявка.
Поцелую этому не предвиделось конца, а в комнату всякую минуту могла взойти прислуга; могли вырваться из заперти и вбежать дети; наконец, мог не в пору вернуться сам муж, которого Данка хотя и не боялась, но которого все-таки не желала иметь свидетелем того, что с ней совершал здесь быстропобедный Термосёсов, и вдруг чуткое ухо ее услыхало, как кто-то быстро взбежал на крыльцо… Еще один миг, и человек этот будет в зале.
Данка толкнула от себя Термосёсова, но он не подавался; а выговорить она ничего не может, потому что губы ее запаяны покрывающей их толстой губой Термосёсова. Данка в отчаянии крепко щекотнула Термосёсова в бок своими тонкими пальцами. Гигант отскочил и, увидев входящего мальчика, понял в чем дело.
– Это его-то? Тпфу, есть кого пугаться, – сказал он с небольшим, впрочем, неудовольствием. – “Брудершафт, мол, выпили, да и поцаловались”. – Ну так, так: на попа сыграли? – заключил он, протягивая с улыбкою руку Бизюкиной.
– На попа.
– И все у нас условлено и кончено?
– Кончено, – отвечала, слегка смущаясь и подавая руку, Данка.
– На Туберкулова?
– На Туберозова.
– Ну, смотри же!
Термосёсов крепко пожал и встряхнул Данкину руку.
– Держать свое слово верно!
– Верно, – ответила Данка.
– Смотри!.. Каково поощрение, такова будет и служба. Это так и разделено: мужчина действует, а женщина его поощряет. А ты, – добавил он, осклабляясь, погрозив пальцем Данке, – ты, должно быть, бо-ольшая шалунья! Посмотрим же.