– Да, я пойду, только мне, признаться сказать, хотелось бы узнать, чем вы мне угрожали, и познакомиться…
– С кем вам знакомиться?
– С ними, – отвечал, качнув головою по направлению к кабинету, Омнпотенский.
– Вовсе вам этого не нужно, – отвечала Данка.
– Отчего же это не нужно?
– Вы только будете совершенно напрасно сконфужены…
– Что же вы, верно, думаете, что я перед ними совсем уж дурак?
– Вы не знаете, о чем надо думать и как говорить.
– Неправда-с, знаю. Это вы одни меня с толпой и со всяким в одну кашу мешаете.
– Ну вот нам и нечего говорить! – перебила его Данка. – Тем, что вы сказали, уже все кончено: вы думаете, что надо жить аскетом, а я вам говорю, что надо жить, как все.
– Это вы говорите!
– Да; это я говорю.
– Я ничего, ровным равно ничего не понимаю.
Проговорив это, Омнепотенский сделал кислую мину и, вздохнувши, добавил:
– Но если я вас могу собою конфузить, то я уйду. – Он протянул одну руку к шляпе и тихо пошел к двери, ожидая, что Бизюкина все-таки его остановит; но она его не остановила.
Пройдя через зал и вступая в переднюю, Омнепотенский услыхал знакомый ему скрип кабинетной двери, и вслед за тем громкий заспанный голос кликнул:
– Мальчуган!
Омнепотенский не удержался, сделал шаг назад и глянул тихонечко в щелку. Перед ним стоял Термосёсов в белье и полосатых носках. Заспанное лицо Андрея Ивановича было теперь еще выразительнее, и верхняя губа его еще круче спускалась маркизой на нижнюю.
Фигура и лицо Термосёсова так понравились Омнепотенскому, что он забыл все неприятности, причиненные ему недавним приемом Данки, и, проходя по улице мимо окна, у которого она стояла, добродушно крикнул ей:
– А я видел!
– Ну что же? – спросила она.
– Одного видел, – отвечал Варнава. – Этот чудесный.
– Я думаю, что чудесный, – неохотно уронила, отходя от окна, Данка, а учитель пошел своею дорогой.
Данка отошла на середину комнаты и с крепко бьющимся сердцем ожидала, что поведет теперь, воспряв баню паки бытия, Термосёсов.
X
Андрей Термосёсов делал свой туалет очень скоро, нельзя было успеть сосчитать двести, как он в полном наряде и в добром здоровье взошел в данкину гостиную и, взяв бесцеремонно хозяйку за руку, сказал ей:
– Отлично соснул. А ты, душата моя, спала или нет?
– Нет, я не спала, – отвечала, храбрясь, но робея, Данка.
– Ну, здравствуй, – продолжал Термосёсов, еще раз пожав ее руку, и, принагнувшись, поцаловал ее в губы так смело и свободно, как будто бы теперь он имел уже на это полное и неоспоримое право.
Данка, до сих пор только переносившая поцалуи Термосёсова и млевшая под ними, на этот раз сама ответила ему таким же поцалуем, – поцалуем без увлечения, без страсти, а так, казенным поцалуем, каким она тоже как бы обязана была отвечать ему.
– А мне всё, всё слышалось, что ты здесь как будто с кем-то говорила, – начал Термосёсов, садясь около Бизюкиной так, что ноги ее очутились между его широко расставленными ногами.
– Да, тут был один… заходил ко мне, – застенчиво сказала Данка.
– Кто такой?
– Так… один учитель.
– А, учитель. Что же ты его не задержала? Мы б с ним познакомились. Чему он учит?
– Математике в уездном училище учит.
– Математике? А какая же в уездном училище математика, – там арифметика.
– Все равно, – отвечала Бизюкина.
– Совсем не все равно… А что же, человек он хороший?
– Нет… да, он ничего, он тут все ссорится у нас.
– С Туберкуловым?
– И с ним, и с разными, но глуп.
– Так что же ты его не задержала? Ах, брат, какая же ты разинька! Я уж, лежавши, кое-что попридумал насчет твоего Туберкулова, но все-таки от учителя-то я еще бы кое-что поприхватил. Ведь он хорошо его знает?
– Конечно.
– Ах, какая же вы вертопрашная. Этак пива не сваришь с тобой.
Данка смешалась:
– Но вы напрасно на него рассчитываете, – сказала она. – Я забыла вам сказать, что он глуп.
– Да что ж такое глуп, весь мир глуп. Дураки, брат, отличные люди и подчас преполезные, а ты вороти-ка его, если можно.
Изумление Данки возрастало.
– Ей-Богу, вороти, что? Ты, я вижу, что-то хитришь: ты, может любила его, а? Да говори мне все, как Муравьеву, – ведь я все вижу. Ну что ж, я тебя ревновать что ли стану? – рассуждал Термосёсов, – да мне что такое? Вороти, сделай милость.