Божена стояла в углу, возвышаясь над всеми женщинами и большинством мужчин, окружавших ее. Мрачная и обиженная, она резко отвергала все приглашения присоединиться к танцу. Она говорила, что пришла лишь ненадолго посмотреть и скоро должна уходить домой. Музыка затихла; один танец закончился. После короткой паузы он начался снова, и теперь, как писал Вольфрам фон Эшенбах*, Бернхард схватил «графиню» и закружил ее по залу. Не медленно и томно, как ее прежний партнер, а свежо, с радостной грацией и легкостью, он раскачивал ее в такт музыке. Как две птицы, они парили, они летели, словно воздух нес их по плотным кругам, то как жаворонки, то как ласточки, скользя широкими дугами. Он что-то прошептал ей, и кокетливая деревенская красавица вызывающе подмигивала ему; он прижимал ее к себе, запрокидывал голову и, казалось, спрашивал: «Кто сможет устоять передо мной?» Она, не менее самоуверенная, но менее наивная, опустила глаза долу и, казалось, думала про себя «может быть – Я».
Божена не отводила от них взгляд; ее сердце бешено колотилось, словно готовое выпрыгнуть, а мучительная ревность разрывала грудь. Ах, как хотелось ей быть молодой и желанной, как та женщина! Таять в его объятьях! У всех на глазах, с гордостью, как они, хотя бы раз, на одно блаженное мгновение! Сотвори чудо, Боже, ты же все можешь! Утоли жажду этой бедной, страдающей души, утешь ее хотя бы раз без сожаления и стыда!…
Божена мечтала о таких несбыточных желаниях, когда ее окликнул чей-то голос: «Добрый день!» Отец Евы, красивый старик, подошел к ней; он направил мундштук своей трубки на дочь и продолжил: «Как она танцует!» – сказал он, одобрительно глядя на свою дочь, а затем снова посмотрел на женщину, к которой обращался, словно приглашая ее полюбоваться своей дочерью. Резкое слово уже вот-вот готово было сорваться с губ Божены, но она не произнесла его. Вместо этого, пристально глядя на старика, она сказала: «Прекрасная парочка!» Крестьянин поморщился. «Парочка?» – повторил он. «Парочка? Они вдвоем? Ну, на танцплощадке – да». И Божена вздохнула с облегчением. То же выражение узколобой гордости, застывшее на иссохшем лице старика, было и на расцветающем лице его Евы. Она не станет для нее серьезной соперницей; охотник, при всех своих достоинствах, был слишком незначителен для нее! Божена вышла из гостиницы и пересекла двор, направившись к небольшому фруктовому саду, откуда легко можно было выйти на тропинку, ведущую к городской стене. Она села на скамейку под яблоней и погрузилась в мрачные мысли. Вскоре за спиной послышались торопливые шаги. Она не оглянулась; она знала, что это он, что он ищет ее. В следующее мгновение он оказался рядом с ней, сел рядом на скамейку и ласково заговорил: «Божена! Неужели же я наконец-то нашел свою злюку?»
Она не ответила ему. Он попытался, хотя и тщетно, взять ее за руку.
«Что случилось? Скажи что-нибудь! Что?» – спросил Бернхард с нетерпением и притворным негодованием избалованного человека.
И тут она вскочила: «И он еще спрашивает! Он все еще спрашивает! … Что? Теперь он может прийти, потому что я одна! Он не узнает меня перед другими людьми! … Знаешь, что? То, как ты играешь со мной, – вот так и Ева играет с тобой!»
Она не хотела говорить это сразу, но кипящий внутри гнев вырвался наружу. Задыхаясь, она оперлась на ствол дерева, стиснула зубы и скрестила руки на измученной груди. Бернхард натянуто рассмеялся.
«Никто со мной не играет», – парировал он. «Ева прекрасно знает, что я к ней не отношусь серьезно. А ты… ты должна знать, что я тебя люблю!» – воскликнул он с внезапным приступом нежности и попытался обнять ее. Она оттолкнула его и, дрожа всем телом, сказала: «Уже год он разрушает мою жизнь. Целует меня тайком и отказывает другим… Прочь от меня!» – приказала она, но вместо ответа он попытался прижать разгневанную женщину к своему сердцу: «Это должно закончиться – ты слышишь меня? Я больше не буду притворяться или прятаться».
«Оставь меня в покое, если тебе стыдно за меня!»
Божена прижала руку к его груди и держала на расстоянии вытянутой руки. Бернхард прекрасно понимал, что тщетно будет бороться с этой стальной рукой. Поэтому он склонил голову к ней, прижался щекой к её руке и сказал: «Мне не нравятся сплетни, они могут дойти до моего графа. И он, знаешь ли, считает, что мне лучше взять в жены фрейлину графини. Но она мне не нравится!» – воскликнул он, выпрямляясь. «Она мне отвратительна – мне нравится только одна… Когда я стану лесником, весь мир увидит – кто?!» В его словах звучала нотка тёплого, убедительного чувства. Он любил её, Божену, безусловно; он гордился тем, что полностью владеет этим доселе никем непокоренным сердцем. Он радовался власти, данной ему над сильной натурой. Его неуверенное существо тянулось к её силе, его колеблющаяся воля – к её непоколебимой стойкости. Осознание её безграничной любви пребывало в покое, словно в золотом облаке; она поднимала и преображала его своей преданностью. Она окутывала его защитой, никогда не унижая, ибо всегда была готова подчиниться ему, и вся её радость и вся её печаль зависели от него. Одно его слово, и непобедимая лежала у его ног; великая душа склонялась перед его малостью, ибо в силу её любви он был её господином.