Божена опустила руку, охотник обнял её за шею и прижался губами к её губам. Её гнев растаял под его поцелуями. Горячие слёзы навернулись на глаза, и она с тоской произнесла: «Я никогда не буду твоей женой! Ты никогда меня не признаешь. Молчи!» – перебила она его, когда он начал ей возражать. «У тебя никогда не хватит смелости! … Я всего лишь бедная девушка, а ты стремишься к большему – мы не созданы друг для друга…» «Я хочу только тебя, – импульсивно возразил Бернхард, – и никакую другую мне не надо, потому что никто не может сравниться с тобой. Думаешь, я слепой и не вижу этого? … Наберись терпения! … Не упрекай меня… Мы будем вместе, но сейчас я ничего не хочу знать, ничего не хочу слышать, ничего не хочу спрашивать, кроме: Ты меня любишь?» Божена положила руки на колени и болезненно вздохнула: «А ты не спрашиваешь, живёт ли Бог на небесах?» …О Иисус, люблю ли я Его? Как бы мне хотелось сказать «нет», или как бы мне хотелось объяснить почему! Она вызывающе выпрямилась и заговорила, словно пытаясь убедиться в природе своей любви: «Я была очарована не твоим прекрасным лицом!» Охотник рассмеялся и поцеловал ее, Божена терпела его ласки, но она не отвечала ему взаимностью.
«Вот какой ты сегодня», – прорычала она, – «а завтра всё будет как прежде, и завтра ты снова будешь топтать моё сердце. О, если бы я только могла быть свободна! … если бы я только могла оторваться от тебя!» Он был поражён отчаянием, прозвучавшим в её голосе; впервые перед ним возникла мысль о том, что он может её потерять, и это наполнило его глубочайшей тревогой, горькой скорбью. «Оторваться от тебя? – укоризненно спросил он, – этого ты хочешь?»
«Хочу! – ответила она, – но какой от этого толк? … Я словно попала в терновый куст, который разрывает меня на части и не отпускает… Бернхард! Бернхард!» Она наклонилась вперёд, схватила его за волосы обеими руками, притянула его голову к своей груди и посмотрела ему в глаза, которые устремились к нему с мольбой и были полны пылкой нежности. «Ты верен мне?» – вдруг воскликнула она. Вот опять она та самая Божена! Это снова она, самая истинная, старая страсть! – Она дрожала перед ним, он снова был с ней! Искрящийся взгляд охотника остановился на ней, и его душа ликовала. Он с восторгом погладил усы большим и указательным пальцами и, надув губы, как расчетливый, умный и безупречный Дон Жуан, сказал: «Ты моя?»
«Позор тебе!» – возразила она, уткнувшись лицом в фартук и громко рыдая. Но он умолял, утешал и клялся. Не было ни одной клятвы любви, которую бы он не дал, ни одного лестного слова, которое бы он не произнес. И Божена слушала его сладкие слова, вновь покоренная, вновь убежденная в их искренности. Он положит этому конец! – поклялся он, – даже если это будет стоить ему положения и графской милости! Он не отпустит Божену; он знает ей цену, ей он принадлежит в счастье и в горе, в жизни и в смерти. Только она может»… – затем он начинает запинаться, что-то шевелится за кустами забора. Черт возьми! Были ли у его слов свидетели? Подслушивал ли кто-нибудь? Бернхард вскочил и побежал к месту, откуда доносился шум. Он громко крикнул: «Кто там?» – ответа не последовало, и никого не было видно вокруг. Они были одни. Смущенный невольно проявленным смятением, охотник вернулся. Превратившись в другого человека, равнодушного и холодного, он встал перед своей возлюбленной и сказал: «Уже поздно – мне пора». Она стиснула зубы и посмотрела на него презрительным взглядом. «Ах, ты! – воскликнула она, – если бы там стоял кто-нибудь, даже конюх из твоего дома… И если бы он пошутил: «Наш охотник уходит с девицей виноторговца,» – перед конюхом ты бы мне отказал! Вот сейчас ты бы так и сделал!» …И если кто-нибудь из дворян спросит тебя обо мне сегодня вечером за столом, ты ответишь: «Я ее не знаю! Правда?» – воскликнула Божена с убийственным презрением и выпрямилась перед ним, тем, который смотрел в землю с мрачным лицом и – молчал.