«С этого момента я буду возражать», – категорически ответил хозяин дома, и Божене было приказано немедленно пойти за Розой и привести её домой. Служанка подчинилась, и Регель, которая тем временем доела свой суп и беззвучно облизала губы, поцеловала руки родителям, почтительно поклонилась и вышла из комнаты. Супруги остались одни. Он взял в руки «Брно-газету», а она взялась за вязание. Перед ним стояла бутылка вина, а перед ней – небольшая корзинка для рукоделия, в которой клубок пряжи беспокойно подпрыгивал из-за невероятной скорости, с которой она вязала. Движение этого клубка пряжи, казалось, не нравилось господину Хайсенштайну, и он время от времени мрачно смотрел на него поверх газеты. Атмосфера беспокойства окружала двух пожилых людей, и госпожа Наннетта тщетно пыталась её развеять. Она улыбалась, кивала головой, время от времени говорила: «Да, да», и «Боже мой, уже четверть десятого!» или «Как быстро летит день!». Она даже пыталась превратить натянутое настроение в комфортное, слегка зевнув. Всё тщетно!
Наконец, она прервала вязание и, раскладывая спицами крошки на столе в ровную линию, сообщила мужу – словно внезапно вспомнив, – что этим утром на набережной ей представили лейтенанта фон Фейзе. Господин Хайсенштайн не выразил свой интерес к этой новости, начав читать вслух: «Аукцион имущества Каринтийского палатного фонда Фризаха, включая Братство Тела Христова в Метнице…»
Госпожа Наннетта продолжила: «Очень образованный, очень воспитанный молодой человек…»
«В зданиях, в земле, в подданных, в десятине», – пробормотал Хайсенштайн.
«Ты не слушаешь, дорогой», – сказала его жена и добавила с большей выразительностью: «Из старинной знатной семьи, из Ганновера». Тон, ясно дававший понять: я тоже не хочу слушать, и с, казалось бы, повышенным интересом к газете, Хайсенштайн прочитал: «В раболепии, в непревзойденном финансовом служении: 609 гульденов 23 3/4 крейцера…»
«Род Фейзе такой же древний, как Монморанси», – несколько раздраженно вмешалась госпожа Наннетта и в своем волнении забыла придать своей речи логическую структуру, которую обычно так легко выстраивала. «Так же стары, как Монморанси, и он говорит на самом прекрасном немецком, который я когда-либо слышала».
«Мелочовка», – продолжал читать Хайсенштайн, – «пара войлочных сапог, кусок щуки, двадцать семь цыплят, два цыпленка на масленицу,…» Терпение госпожи Наннетты иссякло. С большим трудом и самообладанием она сшила все обратно.
Она наклонилась вперед, постучала спицей по рукаву мужа и сказала: «Мне было бы приятно, если бы у моей Регулы было больше возможностей услышать эту поистине превосходную немецкую речь. Девочка такая способная! Вы не поверите, но сегодня утром господин фон Фейзе обменялся с ней несколькими словами, а уже сегодня днем она удивила меня использованием некоторых глаголов в прошедших несовершенных временах и в сослагательном наклонении, а также мягким произношением шипящих звуков, что меня очень порадовало. Поэтому позвольте мне, дорогой муж…»
Вязальная спица ласкала рукав, а умоляющие взгляды останавливались на упрямом лице читающего. Он поднял голову и улыбнулся жене насмешливо, презрительно, вызывающе. Наннетта мгновенно почувствовала, как пересохли губы и сжалось горло. Она подумала, не без легкой дрожи, что можно всю жизнь ненавидеть кого-то из-за одной-единственной улыбки, если она выражает столько презрения и столько пренебрежения, как эта.
«Так Вы хотите», – сказал господин Хайсенштайн, – «если я правильно понял, ты мне рекомендуешь этого Монморанси», – Боже, как же он произнес это благородное имя! – «в качестве преподавателя языка для нашей Регель. Сомневаюсь, что этот тип привык служить в таком качестве, особенно для дочери виноторговца». Дверь в прихожую открылась; послышался голос Розы. Господин Леопольд встал. «Хватит шутить!» – воскликнул он, когда вошла дочь. Он повернулся к ней и угрожающим тоном выпалил: «Лейтенант фон Фейзе никогда не переступит порог моего дома».
Девочка побледнела и, совершенно ошеломленная таким странным приемом, спросила: «Почему, отец? Почему? Что Вы имеете против него?»
«Ничего против него, ничего за него, – ответил Хайсенштайн, – «и точка».
«Почему?» – повторила она. – «Он хороший и воспитанный, все его любят».
«А Вы тоже?» – огрызнулся он с жестокой усмешкой.
«Да!» – ответила Роза, вздохнув с облегчением. Он посмотрел на нее, и в его душе возникло легкое чувство жалости к ребенку. Строго, но без резкости, он сказал: «Выбрось эту чушь из головы! Я не хочу иметь ничего общего с господином фон Фейзе. Ты слышала, он никогда не переступает порог моего дома».