И они её удержали. Но Божене пришлось дорого заплатить за признание того, что она не может вырваться из объятий семьи Хайсенштайн.
«Обладать властью и не злоупотреблять ею – это добродетель», – госпожа Наннетта не обладала этой добродетелью. Она не пощадила на побеждённую львицу ни пинка, ни укола. Божена терпела её мелочную критику с великодушием. Осознав, что закована в несокрушимые цепи, она с великодушной покорностью приняла последствия своей слабости. Только самые проницательные глаза заметили, как она страдает. Лишь старый приказчик торговца, который всегда относился к Божене с почтением и в ответ пользовался ее благосклонностью, которую красавица обычно не оказывала мужчинам, спросил её примерно в это время: «Как Вам живётся?» И она ответила, без притворства, но с силой: «Как же я могу жить? Я ем желчь и пью слёзы».
Настал день, когда господин Хайсенштайн приказал служанке перенести колыбель на чердак. Божена молча повиновалась, но ночью вставала, шла к колыбели, где спала ее любимица, и рыдала: «Ах, бедняжка! Бедняжка!» И настал другой день, когда господин Хайсенштайн, застыв как статуя, прислонился к окну в темной столовой, уставившись на большой квадрат покрасневшими глазами. Несмотря на внешнюю неподвижность, все его существо было в смятении; он бормотал что-то невнятное себе под нос, а на его бледном лице читалось крайнее напряжение. На одном из высоких деревянных стульев сидела Роза. Она несколько раз пыталась тихонько выйти из комнаты, но каждый раз ее останавливал властный крик отца: «Останься!». Она начала бояться его, тишины, надвигающейся темноты; она больше не двигалась, пересчитывая стаканы и чашки на старинном буфете, чтобы заглушить свой страх, сначала молча, затем полушепотом, и, наконец, напевая под мелодию, которую сама же и сочинила.
Затем послышался шум, дверь открылась, на пороге стояла Божена, в руке у нее была свеча, ярко освещавшая лицо. На нем читалась странная смесь чувств, радости и печали. Из оконной ниши вышел Хайсенштайн и подошел к большому обеденному столу, на который он положил обе ладони. Его колени дрожали, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Божена крикнула: «Идите сюда, господин! Идите сюда!»
Он пристально смотрел на нее вопросительными, полными ожидания глазами и, наконец, не меняя позы, выдохнул: «Это сын… говорите! Это сын?!»
«Что… сын!» – ответила Божена. – «Вам следует пойти туда, женщина в тяжелом состоянии». Хайсенштайн резко выпрямился и тяжелыми, но усталыми шагами приблизился к служанке. «Но ребенок…» – воскликнул он, – «ребенок здесь… живой?»
«Он здесь… живой», – повторила она.
«Это мальчик?!» – добавил он, почти крича от тревожной боли.
«Это девочка», – сказала Божена. Она произнесла это негромко и спокойно. Он же, вне себя от изумления, подумал, что услышал в ее голосе насмешку и злорадство.
С проклятьями он бросился на женщину, сообщившую неприятную новость, толкнул её в грудь так сильно, что она пошатнулась, и ушёл – не к своей тяжело больной жене, не к новорождённому ребёнку, а обратно в свою комнату, дверь которой он захлопнул и запер на ключ. Божена, на мгновение оглушенная неожиданным ударом, выронила подсвечник из рук. Но в следующую минуту она пришла в себя. Она злорадно рассмеялась вслед господину и протянула руки к своей маленькой Розе, которая бросилась к ней. Она подняла свою любимицу высоко на своих сильных руках и радостно воскликнула: «У него нет сына – у него не будет дочери, кроме тебя, ты останешься единственной… Те, что там – умрут!» – ласково прошептала она на ухо ребёнку, – «ты будешь жить, ты будешь жить и будешь красивой, богатой и счастливой!»
*Вормсский собор – вероятно здесь отсылка к «Песни о Нибелунгах, когда две королевы Брунхильда и Кримхильда поссорились
*Фотерингей – парк в Англии, где была казнена Мария Стюарт (ныне парк не существует)
3
Несмотря на опасения врачей и надежды Божены, госпожа Хайсенштайн выздоровела; и ее ребенок, которому при рождении не давали ни единого шанса пережить ночь, тоже выжил. Действительно, преодолев опасности, угрожающие существованию каждого младенца, он проявил стойкость и силу, которые поразили всех специалистов. Новорожденную крестили и назвали Регулой, и пока ее мать лежала беспомощной и без сознания несколько недель, а отец с негодованием отворачивался от колыбели, она нашла сердце у входа в свой жизненный путь, которое с бурной радостью приняло ее. Маленькая Роза ощутила в своей внезапно появившейся младшей сестре дар свыше, который добрый аист принес ей, и только ей. Она заняла пост у крошечного желтого существа, которое жалко кричало на подушках и корчило такие жалкие рожицы, так странно сжимало и вытягивало свои тощие ручонки.