«Peut-être on t’a conté la fameuse disgrâce*
De l’altière Vasthi dont j’occupe la place…»
Или, когда она предстала в образе сестры Паллантидов* и, ни секунды не колеблясь, продекламировала знаменитую тираду:
«Que mon coeur, chère Ismène, écoute avidement Un discours qui peut-être a peu de fonmentement…»*
Разве господину Хайсенштайну не приходилось восклицать: «Браво, моя Регула, браво!»? И разве его взгляд не обращался вопросительно и неодобрительно к старшей дочери, которая понимала язык, на котором так бегло говорила младшая, не больше, чем корова понимает испанский – то есть, не больше, чем её собственный отец? Разве лицемерное замечание госпожи Наннетты: «Она Вам такого удовольствия не доставит», – не производило на него должного впечатления?
Конечно, Роза сохранила свою независимость, но это произошло за счет семьи и чувства принадлежности к ней. Ее, так сказать, объявили вне закона и снисходительно относились к ней, как это бывает, когда человек отчаивается. И Роза, которая до этого вызывающе смеялась и отвечала на косвенные увещевания мачехи и яростные упреки отца шутками, начала впадать в задумчивость. Ее жизнерадостность исчезла, ее радостное пение больше не разносилось по коридорам мрачного старого дома, и очаровательная фигура «мисс Утешение Глаз», как ее называл приказчик, больше не появлялась, прыгая вверх и вниз по лестнице, соревнуясь со своей маленькой собачкой и котенком. Она сидела, запертая в своей комнате, ухаживая за цветами и птицами, которые иначе погибли бы от жажды и голода без помощи Божены, или читая романы из городской библиотеки, на которую она тайно оформила подписку.
Именно в тот момент, когда она больше всего нуждалась в поддержке, её единственный защитник не оказал ей никакой помощи. Прекрасная Божена, в то время как её любимая подопечная вступала в пору девичьей юности, а она сама – в годы взросления, была сковывающей силой. Она тратила всю свою внутреннюю энергию на себя и не могла отдать её другим. Она выполняла свои обязанности с присущей ей скрупулезностью, но сердце её уже не лежало к ним. Её рвение горело ярко, как прежде, но, подобно мерцающему пламени, уже не разгоралось во все стороны. Теперь, закончив работу, она сидела без дела, положив руки на колени. Если её внезапно звали, она вздрагивала, словно ее разбудили во время сна. Самое странное было то, что она стала уделять больше внимания своей внешности и даже находить удовольствие в нарядах. Бережливая Божена тратила немало гульденов на украшения и безделушки. Её живой интерес к событиям в доме и городе угас. Внутри неё происходили глубокие перемены, и внешние впечатления не имели власти над её совершенной полноценной душой.
Только один человек мог догадаться о причине странной трансформации в характере Божены: Мансюэ Веберляйн, приказчик. Между ними существовало молчаливое взаимопонимание, всегда более глубокое, чем то, которое можно выразить словами. Божена была благодарна старику за его проницательность и внимательное молчание; общество единственного, кто действительно видел её насквозь, было утешением, и она искала его общества. Однако старик любил Божену гораздо больше, чем она или он сам предполагали.
Всю неделю господина Мансюэ не видели за пределами его застекленной лавки на первом этаже, но в воскресенье, в «день лени», как он его называл, он тоже позволял себе немного отдохнуть. К вечеру он выходил из своего логова, пыльный, как печная фигурка, и садился в одну из ниш в стене у ворот, которая, вероятно, изначально предназначалась для статуи или вазы с цветами. Он закуривал трубку и делал вид, что курит на улице. Божена регулярно заходила к нему; он кивал ей и говорил: «Мне интересно смотреть на бездельников».
«Мне нужно немного помочь тебе», – отвечала она. На самом деле, однако, ни один из них не проявлял особого интереса к бездельникам. Божена обычно появлялась в домашней одежде, снимая праздничные наряды после церковной службы, и не хотела снова наряжаться после рабочего дня. Даже в своей простоте она радовала многочисленных поклонников и имела их в достаточном количестве, держа самых настойчивых на почтительном расстоянии.
Господин Веберляйн был совершенно поражен, когда Божена пришла на воскресную беседу в великолепном наряде. Она медленно спускалась по лестнице, погруженная в свои мысли. Правая рука скользила по перилам, а тыльная сторона левой ладони была плотно прижата ко рту. Круглый чепчик с развевающимися лентами прекрасно сидел на ее густых иссиня – черных волосах. Коралловое ожерелье опоясывало ее сильную и гибкую шею, а белоснежная шаль была перекрещена на груди. Короткие пышные рукава оставляли ее стройные руки открытыми. Юбка из расшитого темно-зеленого дамаска ниспадала тяжелыми складками до щиколоток, а шелковый фартук, ярко вышитые чулки и блестящие туфли с пряжками завершали этот совершенно новый, наполовину городской, наполовину деревенский наряд. Боже мой! Она была прекрасна и величественна во всем своем великолепии, такая сильная фигура. Веберляйн, глядя на нее с удовольствием, углублялся еще больше в свою нишу и бормотал: «Хороша! Хороша!»