В одном лишь континентальном Китае Гур создал четырех величайших еврейских писателей – двух юмористов и двух сатириков. И все были на "ЛАО" – Лао Дзи, Лао Бэ, Лао Дун и Лао Лао.
И у каждого был свой, совершенно своеобразный, неповторимый почерк. И это было неудивительно – Хилель отдал им все лучшее, что было создано Марком Твеном, Бабелем и Аристофаном.
Все они родились в жалкой фанзе, отцы их по колено в воде сажали рис, матери собирали жень-шень.
Гур придумывал имена, места рождений, даты появления на свет, цвет глаз и кожи. Все африканские писатели у него родились в хижинах вдоль Нила, отцы их охотились на крокодилов – и одного отца даже проглотили, матери собирали кокосовые орехи, и не будем вспоминать, что с одной из них сделали под кокосовым деревом.
Детство еврейских писателей Антарктиды было зябким. Обычно они рождались на айсберге, ловили тюленей и питались моржовым мясом…
В сумме Хилель создал двадцать девять величайших еврейских классиков, четверо из которых могли быть смело отнесены к разряду гениальных.
Ни одному из этих писателей не суждено было умереть естественной смертью – все они трагически погибали.
Великого еврейского писателя Индостана убили сигхи, а труп его бросили грифам. С Качабамбы сняли скальп. Шмудсен – замерз. Шуламит Кукарача погибла, упав с бананового дерева. Всех еврейских прозаиков Африки съели антисемиты-людоеды, и только двое угодили в пасть к ягуару…
Когда Хилель читал Рафи произведения авторов антологии – тот хватался от смеха за живот и вываливался из кресла. Когда он рассказывал ему их биографии – Рафи рыдал, слезы текли на деловые бумаги.
– Какой кошмар! – вздыхал он.
– А вы что думали?! – отвечал Хилель. – Нелегка судьба средневекового индонезийского еврея!
– Но до такой степени?!
– Жизнь еврея – жизнь юмориста! – философски объяснил Хилель, – хочешь насмешить – наплачешься!
– Неужели с Качабамбы сняли скальп? – не успокаивался Рафи.
– Вы хотели бы увидеть его череп? – деловито осведомлялся Гур.
– Что вы, что вы, я потом не усну!
– А то пожалуйста – он выставлен в музее Диаспоры. И замороженный Шмудсен, в довольно хорошем состоянии.
– Нет, нет, благодарю вас, давайте лучше почитаем Шуламит Кукарачу – ничего более смешного я не знаю…
Вскоре влияние еврейских юмористов на Рафи приняло несколько странные формы – он вдруг перестал покупать дома и даже продавать их.
Целые дни Гольдшлаг проводил с Хилелем, слушая горький еврейский юмор. Он беседовал с ироничным бен Синой, смеялся и плакал с Тевье-молочником, окунался в жизнь хасидских местечек, слушая мудрые притчи цадиков, разгуливал с бесшабашным Беней Криком и понял, что печаль – великий грех, а где смех – там Бог. Смехом разрывал он трагическую завесу бытия.
Смех что-то прорвал внутри у Рафи – и он вынырнул на солнечную поверхность, в хорошем настроении. Давно уже у него не было такого настроения, даже после удачной продажи дома, даже двух…
Он стал весел, как когда-то, давным-давно, когда был беден. Жизнь изменилась – он влюбился в острое слово. Небо стало выше, чувства острее. Где только не ржали они с капитаном ВВС – на улочках Марэ, в Компьенском лесу, в парках Версаля, а однажды, слушая Менделя Маранца, Рафи от смеха чуть не упал с моста Мирабо в Сену.
Смех прочистил Рафи, и внезапно он перестал шутить.
– Знаете что, – сказал он однажды Хилелю, – давайте не будем печатать юмор Гольдшлага. Лучше отдать два тома хасидским историям. Вы не против?
Рафи начал писать акварели, занялся ваянием и швырнул изрядную сумму на памятник Чарли Чаплину, узнав, что тот – еврей.
– По слухам, – предупредил Хилель, – конкретных доказательств не имеется.
– Не важно, – ответил Рафи, – для меня он еврей!
Вдруг он влюбился в юную израильтянку, подарил ей развалины хижины у Нила, где по данным Хилеля жил Мбонго, купил ей полное собрание сочинений Шолом-Алейхема и сыграл веселую свадьбу, где тамадой был Гур – двести гостей валялись от смеха на весеннй траве. Они подружились, и Рафи иногда с тоской думал, что капитан скоро вернется в свой Иерусалим.
– Может, останетесь в Париже? – как-то предложил он.
– Не могу, – ответил Хилель, – я иерусалимец в пятом поколении, вот закончу антологию – и домой!
И он принялся за японского еврея Урия Ямомоту…
Так шел день за днем, Хилель перебирался благополучно из Японии в Африку, из Африки в Австралию и вдруг, когда он плыл из Кюрасао к Камбодже, где собирался создать величайшего камбоджийского сатирика тринадцатого века Моше Суанака, произошло кораблекрушение – Рафи вдруг захотелось, чтобы об их уникальной работе узнали академики.