Король тоже сбивал его с пути, так как, встречаясь с ним, не раз говорил:
— А мне тебя недостает! Ну что ты докажешь своей службой в полку? Драться всякий сумеет, а разумно и толково исполнить деликатное поручение, далеко не всякий.
Это льстило Стржембошу, он возвращался к дяде и хвастался. Ксенсский ворчал:
— Что ж, ты хочешь служить у короля на побегушках? А дальше что? Служи-ка хорошенько в полку и не думай о пустяках.
После отъезда подканцлерши, после долгого молчания королевы, когда нужно было послать в Варшаву верного человека, кто-то напомнил о Стржембоше. Приказано было позвать его к королю.
Ян Казимир ласково положил ему руку на плечо и сказал:
— Съезди-ка для меня в Варшаву.
— Наияснейший пан, — отвечал Стржембош, — я служу под начальством моего дяди, Ксенсского, а он уже и так бранит меня за недостаток рыцарского духа.
— Где стоит ваша хоругвь? — спросил король.
Дызма указал место стоянки, насколько мог точно. На другой день король поехал осматривать хоругвь. Ксенсский стоял впереди, а Ян Казимир знал его, как одного из тех, которые одинаково искусно владели саблей и языком.
— Любезный Ксенсский, — сказал он, — как вам кажется, служить Речи Посполитой нельзя иначе как в панцире и шлеме?
— Наияснейший пан, — возразил Ксенсский, — служить ей можно и в сермяге.
— А в придворной ливрее? — спросил король, отыскивая глазами Стржембоша.
— Кто к чему родился, милостивый пан и король, — сказал Ксенсский. — Ваше королевское величество, простите меня, если я скажу, что предпочитаю панцирь ливрее.
— Но из придворных выходят сановники и канцлеры, — заметил король.
— Да, но на сотню неудачников разве один выйдет в люди, — возразил Ксенсский.
Король дал знак, чтобы он подошел к нему.
— Уступите мне на время племянника, — сказал он вполголоса, — я нуждаюсь в очень верном после.
Ксенсский поклонился.
— Король приказывает, — сказал он, — нам остается только слушаться. Боюсь одного, наияснейший пан: поедет в Варшаву, да там и увязнет; искушений там много, а он молод.
— Я даже знаю там одну… хорошенькая девушка, — смеясь, сказал король, — но беды не будет, если он и увязнет: приданое у меня хорошее, — и его я не оставлю.
Таким образом, едва ознакомившись со службой, Дызма был вырван из ее рядов, принужден сесть на коня и скакать в Варшаву как посланец короля.
Надо, однако, отдать ему справедливость, что расставаться с хоругвью и покидать войско в такую минуту, когда со дня на день можно было ожидать битвы, было ему тяжело. Он предпочел бы остаться, хоть и манили его черные очи. Ему было совестно перед товарищами, которые подшучивали над ним, и дядей, который корил и язвил его…
— Дождался б хоть сражения, отвез бы королеве хоть один казацкий оселедец в доказательство победы!
Почти в то самое время, когда войско выступало на Лобачевку к Берестечку, Дызма должен был день и ночь мчаться в противоположную сторону с письмами короля в Варшаву.
III
С давних пор прислуга и дворня Радзеевского привыкла к пышному приему гостей. Отец его принимал и угощал в Радзеевицах Сигизмунда III, сам подканцлер изумил посольство госпожи де Гебриан роскошью и расточительностью; в Вельске он, как староста ломжинский, принимал, кормил, поил, осыпал подарками Яна Казимира и его двор. Радзеевские держались того мнения, что хлебом и вином всего вернее можно расположить к себе сердца. Ставши подканцлером и насбиравши богатства, принесенного женами, пан Иероним не изменил этому обычаю. В лагере у него тоже было чем кормить, поить и угощать, и денег на это он не жалел. Убедился на опыте, что это гостеприимство окупается.
Теперь же, когда дело шло о борьбе с королем, которую он хотел разжечь, чтобы потом помочь гасить ее, его главной задачей было собирать вокруг себя горячие элементы, крикунов и бунтарей, имевшихся в войске. Его рейтары служили его посредниками и приманкой. С их помощью он привлекал намеченных людей с бойкими языками и желчным темпераментом.
Подканцлер не опасался быть обвиненным в крамоле, так как пирушки и угощения в лагере, сопровождавшиеся вольными речами разгоряченных вином собутыльников, никого не могли удивить. Они были повседневным явлением.
Лишь только где-нибудь принимались хвалить короля, превозносить панов гетманов и сулить великие результаты от этого похода, поднявшего всю землю, под шатром и в гостинице Радзеевского раздавались противоположные голоса. Тут, слушая нашептывания Радзеевского и его приближенных, бранили и хулили все, что оповещалось в лагере и постановлялось в войске.