Он презрительно рассмеялся, пожимая плечами.
— Только вот загадка, долго ли шляхта продержится с нами в поле; ведь она затоскует по домам, а когда ей захочется отведать жениной стряпни, никакая сила ее не удержит!
— Дольше, чем на шесть недель, я не рассчитываю, — заметил другой.
— А если война так скоро не кончится, тогда что? — спросил усатый великан.
— Тогда она ляжет на наши плечи, и нам придется кончать ее! — крикнул кто-то.
— А я думаю, — сказал другой, — что если Бог не против нас, она и четырех недель не протянется. Такого войска, какое у нас будет, ни казаки, ни поляки еще не видали. Как навалимся на них всей силой, раздавим в лепешку.
Стоявший подле него недоверчиво засмеялся.
— Кстати сказать, — крикнул кто-то, — Хмель ведет переговоры с ханом и старается уговорить его нарушить договор! Сулит ему верную добычу: будет-де забирать мед горстями из подкуренного улья, не опасаясь пчел.
— Хан поддался на уговоры, — заметил другой. — Идет с огромной ордой и, по слухам, страшно опустошает землю.
— Мы отомстим, — вмешался подошедший Яскульский. — Знаю наверняка, что король перед выступлением советовался с астрологами; звезды предвещают великую победу…
— Я звездам не верю! Все это плутовство, — проворчал кто-то. Ксенсский и Стржембош, поблагодарив за угощение, должны были выпить еще по кубку с хозяином, и Дызму как приехавшего из Варшавы тотчас засыпали вопросами, что там делается; он сообщил, что готовятся выступать и идти, как можно скорее…
— Я слышал, — сказал Яскульский, — что в Люблин приедет к королю папский нунций. Для него уже нанята квартира. Маршалок Любомирский, который теперь в немилости у короля, тоже, вероятно, приедет, чтобы постараться смягчить его.
— Вряд ли это ему удастся, — заметил Стржембош, — король очень сердит на него.
— Правду сказать, и есть за что, однако маршалок рассчитывает, что ему удастся… Что такое пан Жидкевич, или Житкевич, в сравнении с Любомирским?
— Оно так! — рассмеялся Ксенсский. — Не знаю, как старо шляхетство пана инстигатора и происходит ли он от жида или от жита, но ведь известно всей Речи Посполитой, что если бы не соль, Любомирские значили бы немногим больше Житкевичей. Соль их вывезла.
— А теперь подвела, — рассмеялся Яскульский.
— Пересолили, — заключил Ксенсский.
Все засмеялись, хотя тут и не было ничего особенно остроумного; но зная Ксенсского и его шутливость, начинали смеяться обыкновенно в кредит, лишь только он открывал уста.
— Я за Любомирского не боюсь! — крикнул кто-то из шляхты, сидевший за столом. — За него королева, а стало быть, и Радзивиллы, и духовенство; а наш король, дай ему Боже благополучного правления, не злопамятен.
Беседа продолжалась и от двора перешла на войско. Стали перечислять, сколько дают различные паны.
— Двое братьев Пясецких, хотя и не очень богаты, ставят на свой счет полк, — сказал кто-то.
— Что удивительно, что Радзеевский дает рейтаров, которых снарядит насчет цейхгауза Казановских!
— Фредро — сто конных шляхтичей!
— Денгоф несколько сот.
— Князь Доминик несколько хоругвей, — перечисляли по порядку гости.
— Для князя Доминика этого мало, если Пясецкий дает полк, — перебил Ксенсский, — тем более что и качество войск разное; сотня пана Фредро больше стоит, чем тысяча пана Замойского.
— Замойский еще поставит! — вступился кто-то за князя Доминика.
Вообще все беспечно смотрели на будущее. Известия о том, что казаки опустошили несколько незащищенных городов, не приводили в уныние, потому что везде, где имелись не только стены, но и простые валы и частоколы, гарнизоны защищались успешно.
Переполох, воцарившийся после пилавецкого поражения, давно миновал, хотя виновникам до сих пор не могли простить позора.
В лагере можно было наслушаться и серьезных бесед, и крайне легкомысленных анекдотов, которые рассказывались ради смеха.
Тут же раздавались песенки, которые можно было исполнять только в мужской компании. Иные торговались о конях и менялись ими, что тотчас же вызывало всех из палатки: коней осматривали, ощупывали, проезжали; спорили, торговались.
Конь в это время, в походе, был для шляхтича дороже всего, доброму коню всадник часто бывал обязан спасением жизни, имея плохого, можно было поплатиться головой; каждый старался приобрести наилучшего, хотя бы за большие деньги.
Были и такие, которые умышленно барышничали конями, делая вид, что продают их по нужде и с неохотой. Впрочем, эти проделки были скоро замечены и прекращены.