— Пришлось отдать им серебро.
— Серебро? — удивляется Брюнхвальд. И видно, что он-то к подобному событию беззаботно не относится.
— Пришлось отдать, — бурчит генерал. И в его тоне нет и намёка на беззаботность принцессы. Он тоже снимает шлем, иначе скоро упадёт от жары. — Бюргеры серьёзно настроены были.
— А эти господа едут его забирать? — догадывается полковник, обернувшись на городских представителей.
— Заберут они его, только когда отведут войска подальше, — говорит Волков. — а эти… — он тоже смотрит на приближающихся горожан, — видно, будут смотреть, чтобы мы с телег серебро не поворовали. Вы, Карл, вышлите конных, пусть посмотрят, что пехота их ушла подальше, а пока пусть люди постоят, пусть будут готовы ко всякому.
— Конечно, господин генерал, — отвечает Брюнхвальд и продолжает: — А то серебро, ту посуду хорошую, что сложили в карету, его тоже отдавать будем?
— Нет, — качает головой генерал; он всё ещё печален, — нет, про то серебро ничего им не скажем, пусть телеги забирают, и всё.
— Слава тебе, Господи, — полковник опять крестится, и теперь генерал удивляется, он вообще-то не замечал за своим товарищем подобной набожности. — Я уж думал, что начнёте вы дело.
— Я и собирался, — говорит генерал, и признаётся: — Нет, до дела доводить не хотел — побить нас могли, больно много их; но думал поартачиться. Думал, если спеси нагнать, так отступятся пузаны. Испугаются. Хорошо, что не начал.
— Там ещё силы были? — спрашивает полковник.
— Были… — как-то неопределённо отвечает Волков. — Вернее, был один… мерзавец, — он косится на маркграфиню, которая идёт рядом. — Он-то очень хотел довести разговор до дела. Уж очень ему надобно было добыть Её Высочество.
Теперь и она, и Брюнхвальд смотрят на него, но он ничего им не объясняет. А просто говорит:
— Хорошо, что наша госпожа вмешалась, Бог с ним, с серебром.
Карл Брюнхвальд смотрит на него с недоверием: неужто это Эшбахт так просто с деньгами расстался? А потом приходит к мысли, что если его командир, при его-то известной жадности, отдал деньги без боя, то лучше так тому и быть. И полковник крестится в третий раз, только теперь незаметно.
Волков же оставляет коня Кляйберу и ведёт принцессу к карете. Солнце висит над головой, самое пекло. Её Высочество просит у него воды. Им приносят воду из ручья, что протекает за холмом, и там, о чудо, вода прохладная. Он смешивает её с тёплым вином. После ему стало полегче, но только физически. Ещё бы от доспеха разоблачиться, но пока рано. Тем более что его люди так и стоят построенные под солнцем, ждут от генерала команды выходить и строиться в походные колонны.
Но жара — ещё не самое страшное сейчас; его одолевали, буквально душили мысли о том, что его обобрали. Они накатывали на генерала, задевая его самолюбие, и у него сжимались кулаки. А ещё… Ещё у него было нелегкое дело, ему нужно было пойти к Хенрику, справиться, как он, и поговорить с Кроппом. Расспросить его обо всём том, что случилось с ними в Туллингене. То, как обошлись горожане с его людьми, причём без всякой на то причины, добавляло ему ярости.
А тут принцесса Оливия, видя, как он мрачен, кладёт свою руку на его, заглядывает ему в лицо и спрашивает с участием:
— Дорогой барон, вы так мрачны от того, что потеряли деньги?
И что он должен ей ответить? Впрочем, генерал не стал кривить душой и начинает перечислять:
— От того, что отняли деньги, от того, как это сделали, с каким подлым самодовольством, и от того, что отобрали у нас свидетелей, которые могли бы в Трибунале показать против мерзостных Тельвисов, от того, как надругались над моими людьми. Да ещё и жарко… Невыносимая жара… В общем… всё, всё это… От этого такая злоба меня разбирает, что в глазах иной раз темнеет…
Он не договорил, так как принцесса вдруг обхватила его за шею и начала целовать в щёки небритые, даже в глаза, и говорить:
— И ничего, ничего. Пусть. Вы, барон, только не рвите сердца. Поедем в Швацц, там у меня погреба, а в них ледники, на галереях в замке ветерок всегда, а внизу во дворе фонтаны, вода у меня по акведукам древним с гор течёт всегда холодная, будем пить вино, ягоды со льдом и мёдом повара будут нам подавать.
Он не противился этому её порыву, хотя от неё веяло жаром, пусть ласкается, вот только видел Волков, что женщина его не понимала… Ледники, ягоды, фонтаны… Да при чём здесь всё это? Да и кто из женщин понял бы его уязвлённое достоинство? Брунхильда с её вечным поиском денег? Жена, не знающая покоя от ревности и соперничества? Ищущая признания и почтения незаконная жена Бригитт? Ну, Бригитт разве что могла, да и то не столько понять, сколько посочувствовать.