- Людмила Андреевна?
- Да.
- Людмила Андреевна, вернитесь на двадцать лет назад… Можете?
В трубке было молчание, но Ада тем не менее продолжила:
- Когда маленькая девочка Ада, дочь вашей сестры Софьи, гостила в вашем доме и бегала по вашему саду…
- Предположим, - с любопытством выдохнула трубка.
- А теперь она, эта Ада, стала большая и приехала в ваш город, и остановилась в отеле на вашей главной площади, и из ее окна виден какой-то кинотеатр, а перед ним – сквер…
- Черт возьми, Ада! Я почему-то чувствовала, что ты приедешь! Думала про тебя! Когда твоя дура-мать написала мне, что нашла свое новое счастье, но что ты в знак протеста уехала и начала самостоятельную жизнь, я все время про тебя думала! Какого черта ты делаешь в этом отеле? Почему сразу не пришла ко мне?
- Я не знала, как к этому отнесется ваш муж…
- Муж? Ха! Объелся груш! Умер ведь он у меня, Аденька… Вернее, не у меня… Ушел к молодой, там и умер… Я хоронила… Так что я теперь одна в пустой квартире кукую. Ты там в каком номере-то?
- В тридцать третьем.
- Заплатила уже?
- Да. За сутки.
- Ну и дура! Сейчас я приеду. Если там моя знакомая дежурит – деньги назад получим. А и не дежурит, так все равно стребую с них. Мы лучше на эти твои сотни… Ведь сотни?
- Да…
- Пир на них устроим с тобой! А интересно, узнаешь ты меня или нет… Не буду говорить, как оденусь. Выйди в холл, где столики с журналами. И постарайся меня узнать. А я – тебя. Ты на кого похожа-то? Была – на отца.
Сердце Ады екнуло… Стало быть, тетка видела ее отца… Знает его… Как хорошо, как здорово, как прекрасно…
- Не знаю, на кого, Людмила Андреевна
- Тетя Люда! А можешь и просто – Люда… Как в Америке…
- А вы были в Америке?
- Да как же! Конечно! Мы же с твоей матерью ездили, с ансамблем нашим… дворца пионеров… Хотя были уже комсомолки… Она – пела, я – танцевала… Вообще ты странный вопрос задала. Ты что, не знала, что твоя мать в молодости ездила в Америку?
- Нет…
- Более чем странно… Она, стало быть, не рассказывала, где познакомилась с твоим отцом?
- Не рассказывала…
- Какая идиотка! Ну, ладно. Сейчас я соберусь – и к тебе приползу. Я ведь уже не работаю – на инвалидности. Все, все расскажу. Жди! Целую!
Ада положила трубку, хотела было встать и начать собираться, но от нахлынувших теплых чувств закружилась голова, словно она залпом выпила большой фужер хорошего вина. Господи, её кто-то помнит, любит, кто-то рад её приезду! И главное – это родная кровь. И еще более главное, ну прямо наиглавнейшее – эта родная кровь знает про ее отца. Она ощутила, как что-то огромное, невесомое приподнимает ее и вот она словно уже парит в воздухе, не чувствуя себя, но понимая, что это – миг совершенного счастья. И только когда она перестала различать предметы, когда они стали расплываться, разъезжаться у нее перед глазами, то поняла, что плачет. Плачет от счастья. Неужели конец ее скитаниям и этой никомуненужности? Неужели у нее будет покой, семья, будущее, будет представление об отце и, наверное, о его предках. Только теперь она ощутила, что ей не хватало этого как воздуха. Но все же она заставила себя не слишком увлекаться светлым будущим. Тетка, например, может и не захотеть, чтобы Ада поселилась у нее навечно… При этой мысли она очнулась от дурманящих грез, сказала себе, что постарается понравиться тетке, сделает для этого все возможное, разделась, прошла в ванну, включила душ и с удивлением почувствовала, как твердые струйки воды словно снимают с нее старую кожу, ту, в которой она нищенствовала, валялась на нарах в старой школе, убивала бугая-маньяка… Как хорошо, как замечательно – она сейчас родится вновь и не будет помнить свое прошлое – бывают же полные провалы в мозгах… Она заставит себя все забыть и начать жизнь заново… И тетка – какая молодец, умница эта ее тетка! – поможет ей почувствовать себя человеком, чьей-то родней, которая, оказывается, так нужна в жизни! Как спасательный пояс… Полноте, как целый корабль, который обязательно возьмет вас на борт и приведет в тихую теплую гавань, где нет штормов и людям нечего бояться… Надо же, не зря ее потянуло под душ – она вышла из ванны другой. Посвежевшей, помолодевшей, приободрившейся, несколько возбужденной – это понятно. И – совершенно другой. И одежда, которую она только что сняла, никак не соответствовала ее новому состоянию. Она повесила эти тряпки в шкаф, вытащила оттуда длинное серое с табачным отливом платье из буклированной ткани, которое плотно облегало ее фигуру, но внизу за счет разреза расширялось и напоминало по форме узкую трапецию, достала серо-коричневые туфли на широком каблуке, в которых ей было очень удобно, тонкие черные колготки какого-то известного производителя, новое нижнее белье – она решила заменить и его – и стала переодеваться. Единственное, что было достойным в этом номере и оправдывало высокую за него цену – так это старинное зеркало от пола до потолка, в котором Ада просто утопала. И сейчас это зеркало отражало изящную, спокойную, красиво, модно и со вкусом одетую девушку. Она нравилась самой себе – платье длинное, но точеные ножки хорошо видны, ткань букле хоть и довольно навязчиво облегает ее талию и бедра, но у нее такая осанка и походка, что это не выглядит и не может выглядеть пошло. Все хорошо. Все просто замечательно! И как здорово, что она купила это изящное черное кашемировое полупальто! Оно придает строгость и стройность, да к тому же еще и теплое! Главное – выглядит благородно. Видно сразу – не на рынке куплено, не валялась эта вещь в кучах ширпотреба. И правда ведь не валялась… Ада купила его в Александрове, в маленьком магазинчике недалеко от вокзала. Продавщица прямо ахнула, когда она примерила полупальто – как будто на нее шили! Ада выложила за него непомерную сумму, и потому не купила глобус с подсветкой изнутри, который стоял на прилавке перед ее носом и страшно ей понравился. Она с детства хотела иметь глобус, чтобы, как говорится – весь мир в кармане, но у нее не было этого чуда. Она готова была дать ему место в своей сумке – он был не так велик, но… дело не только в деньгах. Не знала ведь, что с ней будет дальше. Может, придется бежать, скрываться, и зачем ей тогда этот глобус?