Аде повезло у этого метро так же, как и тогда, с певицей. Обратно она возвращалась сияющая и, сойдя на своей станции, не пошла пешком в деревню, а села в автобус, чтобы, проехав всего две остановки, выйти у фермы, а от нее до дома – две минуты ходьбы. Это ее и спасло. Подъезжая к ферме, она увидела их с Лизой дом, возле которого стоял милицейский уазик, и двоих милиционеров, выводящих ее подругу… Ада, приготовившаяся было выйти, вновь уселась на место и проехала мимо… Что ж, она подозревала, что Лиза числилась в розыске… Все. Путь в дом был ей закрыт. Автобус, сделав крюк, вновь пришел на станцию, Ада села в первую же попавшуюся электричку и поехала куда глаза глядят… Там-то ее и углядел Илья – божий старец, который считал своим долгом всем и во всем помогать. Прежде всего он стал уговаривать Аду вернуться домой к матери, а когда понял, что она этого не сделает, позвал с собой – в те дни работы по сооружению землянки шли полным ходом. Пока же все жили в брошенной полуразрушенной школе, которая находилась между деревнями, на отшибе. Время от времени там появлялся местный участковый лет пятидесяти и возглашал:
- Граждане бомжующие! Смотрите у меня! Чтоб – ни-ни! На добро – добром! Иначе – все у меня мигом отсюда! Просекли?
- Мы тебя, мил человек, не подведем, - отвечал за всех Илья. – У нас тут коммуна непьющая. Вот, дворянка даже есть самая настоящая…
И он указывал рукой на Аду.
- Знаем, знаем… Вам бы – в Дворянское собрание…
Это участковый обращался уже к ней, Аде.
- Да я… как-то так… - скромно мямлила она, не зная, что же конкретно сказать.
Милиционер уходил, довольный шуткой, а она и правда не знала, почему ей нельзя обратиться в Дворянское собрание или в какую-то другую организацию, занимающуюся родословными. А все ее мать, не понимающая, к какому роду принадлежит, не умеющая ценить своих корней. А вот она бы, Ада, смогла. Недаром ей постоянно снится один и тот же сон… Она и Андрей на балу… Андреем, кстати, звали ее деда… Так что она дворянка и по линии бабушки Аделаиды, и по линии деда. Только вот мать родила ее, Аду, неизвестно от кого. Родила уже в сорок лет. Это, видимо, было у них наследственное – ее самою бабушка родила в таком же возрасте… Ада долгое время пыталась выяснить, кто же ее отец, но Софья Андреевна ни разу не обмолвилась об этом даже намеком. И вот теперь, когда ей уже давно за шестьдесят, привела в дом мужчину моложе себя и заявила, что полюбила впервые в жизни… Бред какой-то… А ее отца она, выходит, не любила? Станислава? Ада, наверное, и не знала бы даже его имени, да в документах ее значилось отчество – Станиславовна. И где сейчас, интересно, этот Станислав, который двадцать шесть лет назад родил ее и скрылся в неизвестном направлении? А, может, не скрылся? Может, мать сама не захотела поддерживать с ним никаких отношений? Ни с кем из божиков она не была откровенна, кроме Ильи. Он знал обо всех ее сомнениях, переживаниях и удивлялся, почему она не узнала об отце через родственников, соседей, через тех, кто хорошо знаком с ее матерью. И она ругала себя за то, что когда жила дома и могла добыть нужную информацию, то не делала этого, потому что относилась к своему происхождению довольно равнодушно. Ее не научили гордиться предками. Потому и об отце не рассказали. Она стала учиться этому сама. В душе. Правда, иногда к ней закрадывалась одна мысль. Нехорошая, маленькая такая мыслишка, что вся ее высокая родословная – это блеф, пустой звук, придуманный матерью, чтобы хоть как-то выделяться в обществе, среди соседей и сослуживцев. Советская власть, мол, уничтожила все документы и прочее. А на самом деле ничего такого и не было. А что, с ее мамашей такое возможно. Но как же тогда быть со снами, в которых она так изящно и вдохновенно танцует на балу? Сны ее еще никогда не обманывали…