Солнце уже встало, озолотив верхушки деревьев, и Ада шагнула в лес, словно в высокий сказочный шатер. Многие прозаики, описывая хождения лесными осенними тропами, подчеркивали, что воздух там чист и прозрачен. И Ада отметила, до чего же это точно – он прямо дрожал от своей прозрачности и кристальной чистоты. Это, верно, потому, что влага не дает подниматься пыли. Пахнет прелой листвой, ее уже много на тропинках, и потому солнечные лучи беспрепятственно тянутся к земле… Ада любила именно это время осени, когда золото – и на деревьях, и под ногами, когда в яркую желтизну вверху вплетаются гроздья рябины, а внизу – яркие, сказочные мухоморы, когда оставшаяся на иных деревьях листва становится оранжевой и багряно-красной, а птицы осторожно перелетают с дерева на дерево, не шумят, не поют и не стрекочут, а лишь шелестят своими повзрослевшими на одно лето крыльями… Слышен хруст каждой ветки под ее кроссовками, звук трения ее рукавов о куртку – ш-р-р-р, ш-р-р-р… Наверное, не надо так размахивать руками, пугать лесную живность. Она опустила обе руки в карманы, но специфический звук не прекратился… Что это? Ада прибавила шаг, стараясь уловить, откуда и какая исходит опасность, и тут же заметила, как странно зашевелился куст справа, метрах в десяти от нее. Она схватилась за свой шарф, на котором ей первым делом следовало отстегнуть две еле заметные прозрачные пуговки, чтобы открыть тайник. Но пальцы не слушались, они не хотели сгибаться и вели себя как деревянные куклы, за которых все должен сделать их кукловод. Здесь же Ада сама была кукловодом, помощи ждать неоткуда, и она обеими руками просто растянула петли и пуговицы, рискуя все оторвать, но зато тут же ощутила в своей руке пистолет. Приостановившись и повернувшись спиной к кусту, чтобы тот, кто там прятался, не видел ее манипуляций, она кашлянула и одновременно взвела курок, сделав вид, что копается в своей сумке. Она повернулась тогда, когда он, высокий, необычайно крепкий, с бычьей шеей, словно вросшей в туловище, уже открыто шел прямо на нее. В руке его был нож, она это хорошо видела, но лезвие его почему-то не блестело. И вообще это было какое-то темное лезвие, словно уже испачканное кровью… Ада вытянула вперед обе руки с пистолетом и удивилась, как они тряслись – этак не только в человека, но и в стог сена не попадешь! Ноги же окончательно одеревенели и если бы у нее появилась возможность убежать, она бы не смогла этого сделать. Но недаром говорят, что в критических ситуациях организм человека либо его дух поднатуживается и находит выход! И непослушными губами она прохрипела:
- Стой! Стреляю! Бросай нож!
- А хенде хох не хошь? Мы такие игрушки видали… Меня не проведешь… Я в тебя сейчас постреляю… Из всех орудий…
- Назад, сволочь!
- Ну, ты меня разогрела…
И он двинулся на нее… Она поняла – он был уверен, что ее пистолет – это детская игрушка, именно такие продают в игрушечных магазинах. И что она сейчас – играет, чтобы его напугать и таким образом защититься! Когда он был уже совсем рядом, она прохрипела:
- Ты делаешь из меня убийцу… Последний раз прошу – уходи…
На миг ей показалось, что в глазах его мелькнуло какое-то понимание, но неожиданно он взмахнул рукой с ножом, словно пытался убить ее так вот, с лету… Она не дала ему этого сделать – выстрел прозвучал как-то глухо, словно цокнул действительно игрушечный пистолет. Она целилась в шею – ей почему-то показалось, что ниже – бесполезно, на нем может быть какая-нибудь пуленепробиваемая одежда. Он покачнулся, как дерево, которое только что подпилили, и с размаха упал спиной на пенек. Из горла его хлынула кровь. Она выходила толчками, образовав возле пенька целую лужу. И когда тело его сползло, наконец, на землю, то голова оказалась в этой кровавой луже. И все. И он не шевелился. Ада подошла к нему и заглянула в карман, который у него оттопырился. Там лежали деньги, но какого-то странного цвета – голубые. Она осторожно потянула за кончик одну купюру, однако они все выпали на траву. Она подняла их с чистым сердцем – нашла в лесу, разве так не бывает? Это оказались тысячные купюры, в обращении они появились недавно и Ада видела их впервые. Десять купюр. Ограбил он кого-то, что ли? Ей показалось, что неприлично оставлять карман пустым. Она вынула из своей сумки бумагу и фломастер, чтобы написать одно слово – ДУШЕГУБ, и вложить это послание в его карман, но, вспомнив про отпечатки пальцев, наклонилась к бугаю и начертала его истинное звание на его же лбу, ругая себя за такое кощунство. Но, богу – богово, а кесарю – кесарево, все – по справедливости! Потом она ногами заворошила листьями собственные следы и пошла – нет, побежала обратно, из леса, к свету, не забыв уложить пистолет на прежнее место – в его шерстяную нору. Была мысль – спрятать, закопать, но… Была и другая – сегодня же, сейчас скрыться отсюда навсегда!