- А… разве можно в вашем деле вообще что-то любить? Любовь – это…
- Можно! И я люблю. Я с удовольствием раскрываю хитроумные, великолепно закрученные преступления… Созданные, как спектакль… Знали бы вы, до чего это увлекательно! Преступник обманул всех, он пошел на авантюру, отличающуюся умом, смелостью и… наглостью, быть может, и он – на вершине, он верит, что победил, он торжествует… А я иду либо по его следам, либо ему навстречу, и пирамида рушится, и он падает с высоты…
- Так жалко же…
- Нисколько. Ведь на вершину-то он влез благодаря чужому горю… А то и чужой жизни… Редко бывает иначе. Знаете, чем мне нравится ваша Ада? Она многое натворила, но при этом осталась справедливой и… честной.
- А натворила-то – не страшное там чего-нибудь?
- А это уж ее тайны! Думаю, все в норме. В норме нашей сегодняшней жизни, во всяком случае.
- А вы свои корни не искали, Валентина Васильевна?
- А я их знаю. Пока, правда, до четвертого колена… Но думаю, что к графам Орловым, приближенным Екатерины Великой, отношения не имею…
- Думать – одно, знать – другое. Вы мне напишите на бумажечке имена ваших предков-то, да где жили-служили, а я посмотрю. Чем черт не шутит! А вдруг…
Валентина заколебалась… Ей нравилось это предложение, оно было интересным, заманчивым, но не она ли сама осуждала деятельность Баева и видела в нем преступника? И потому неопределенно ответила, что подумает.
- Господи, вы вся утопаете в сомнениях, да перестаньте же! Спокойно напишите, и все. О деле надо думать. Это, кстати, ваш стиль.
Баев хитро прищурился и добавил:
- А я приму эту бумажечку с вашими предками как извинение… Ну, хотя бы за обыски, произведенные в моем доме… при вашем содействии.
- Не непосредственном, заметьте. Я на обысках не настаивала…
- Хм… Можно и не настаивать, но задавать такие вопросы, что исполнители невольно сами придут к необходимости обыска…
Сей интереснейший диалог был прерван необходимостью садиться в машину и мчаться к свадебному столу.
Зачем описывать то, что и так каждый себе представляет? Скажу одно – женщины постарались на славу, чтобы всем в эти часы было хорошо и радостно. И дело было, естественно, не только в отлично приготовленных блюдах и праздничном убранстве дома. Софья Андреевна целовала Аду так, как, верно, не целовала ее с детства, словно наверстывала упущенное… Анна Юрьевна тоже готова была повиснуть у нее на шее, называя новобрачную доченькой, но была слишком грузна и потому лишь чмокала ее в обе щеки и прижимала к своему сердцу ее руку… Ада же, сраженная этой любовью, не сводила глаз с Андрея, а он – с нее. Баев стремился запечатлеть неповторимые мгновения на фотопленку, щелкая аппаратом со вспышкой, а в перерывах между щелканьем подбегая к молодым и целуя то одного, то другую. Валентина стояла за спинами новобрачных и тихо говорила им хорошие слова, отчего они глупо улыбались. А Матрена с Ликой вдруг вышли в русских сарафанах и заявили, что сейчас будут петь частушки, посвященные молодым, чтобы свадьба хоть немного смахивала на старинные. И сразу же понеслось:
Наша Адочка мила,
Нет ее милее!
Закусила удила -
Выбрала Андрея!
Ты, да я, да мы с тобой -
Нам ничё не надо!
Только муж чтоб молодой
Любил нашу Аду!
Дорогие родичи!
Дорогие гости!
Нет уж больше мочи-то!
Целоваться бросьте!
И за стол садитеся,
Где закуски с зельем!
Вы еще сгодитеся
Эх, для веселья!
И женщины понеслись, притопывая, вокруг стола. Вслед за ними в том же ритме поплыли и остальные. И когда все расселись за столом, то сразу же стало шумно, звонко, весело! Их было всего восемь человек, а казалось, что здесь гудит большая свадьба. За шумом никто не услышал, как к дому подъехала машина. Это заметила лишь севшая у окна Матрена, которая тут же объявила, что сейчас всех ждет какой-то сюрприз. Дверь распахнулась, и на пороге появились три добрых молодца с балалайкой – Гаркуша, Чуб и Денис Иванович, которые тут же, выстроившись в ряд, запели: